Но что напоминало мне, как она играла? Иногда фраза или две на концерте, иногда чуть больше, но никогда ничего достаточно длинного. Сказать, что она играла естественно, органично — не сказать ничего: в конце концов, каждый играет соответственно своей натуре. Удивление, интенсивность, глубина — нет смысла пытаться выразить то, что она выражала. Я так же бессилен описать красоту ее игры, как и объяснить, что я почувствовал, когда ее встретил. Последние несколько лет иногда, включая радио, я был уверен, что слышу игру Джулии. Но некий поворот фразы меня переубеждал; и даже если у меня оставались надежда или сомнение, имена исполнителей, объявленные в конце, возвращали меня на землю.
В прошлом году я услышал Баха, из всех возможных мест это было в такси. Я редко езжу в такси, в такси редко играет музыка, и музыка, которая звучит в такси, редко бывает классической. Я почти доехал до студии, когда водитель решил переключиться на «Радио-3». Это был конец прелюдии и начало фуги: до минор, удивительным образом. Это Джулия, сказал я себе. Это Джулия. Все говорило за нее. Мы приехали, водитель выключил радио; я заплатил и побежал. Я опаздывал на запись и знал, что наверняка ошибаюсь.
Звонит Виржини, чтобы отменить урок. Когда она договаривалась о дне, она не посмотрела в календарь. Сейчас она поняла, что у нее две встречи одновременно. Подруга только что приехала из Парижа, и подруга не поймет, а я пойму, ну и вообще, она сначала договорилась с ней, поэтому не буду ли я сильно возражать?
— Что за подруга? — спрашиваю я.
— Шанталь. Я тебе рассказывала про нее, нет? Сестра Жана-Мари.
Жан-Мари — предпоследний бойфренд Виржини.
— О’кей, Виржини.
— Так на какой день мы должны назначить?
— Я сейчас не могу это обсуждать.
— Почему нет?
— Я занят. — На самом деле я просто обескуражен отношением Виржини к делу.
— Э-э-э-эй!
— Сама ты Э-э-э-эй.
— Майкл, ты так сварлив. Ты открывал сегодня окно?
— Но сегодня холодно. И мне не всегда нужен свежий воздух.
— О да, великий арктический пловец боится холода.
— Виржини, не нуди.
— Почему ты сердишься на меня? Я тебя от чего-то оторвала?
— Нет.
— Ты что-то только что закончил?
— Да.
— Что?
— Я слушал музыку.
— Какую музыку?
— Виржини!
— Ну мне интересно.
— Ты имеешь в виду, тебе любопытно — это совсем другое дело.
— Нет, это совсем чуть-чуть другое. И что?
— Что —
— Что это за неведомая музыка?
— Трио Бетховена до минор, извини,
— Будь подобрее, Майкл.
— Я стараюсь.
— Почему эта музыка тебя так раздражила против меня?
— Да не раздражила, как ты выразилась, эта музыка меня против тебя. И ты меня не раздражила. Меня никто не раздражает, кроме меня самого.
— Я очень люблю это трио, — говорит Виржини. — Ты знаешь, что он сам сделал аранжировку для струнного квинтета?
— Что за чепуха, Виржини. Ну хорошо, давай назначим дату урока, и дело с концом.
— Но он это сделал, Майкл. И он даже ничего не транспонировал.
— Виржини, поверь мне, если бы существовал струнный квинтет Бетховена до минор, я бы, безусловно, о нем знал, почти наверняка его слышал бы и, очень возможно, играл бы.
— Я читала это в «Guide de musique de chambre»[17].
— Этого не может быть.
— Подожди. Подожди. Только подожди. — Она вернулась к телефону через несколько секунд. Я слышал, как она листала страницы. — Вот он. Опус сто четыре.
— Что ты сказала?
— Опус сто четыре.
— С ума сойти. Это совсем другое время его жизни. Ты уверена?
— Ты не настолько занят? Ты хочешь теперь со мной поговорить? — спросила Виржини с недоумением в голосе.
— О да. Да. Что там сказано?
— Давай посмотрю, — сказала Виржини, довольно бегло переводя из книжки. — Тут сказано, что в тысяча восемьсот семнадцатом он аранжировал третье фортепианное трио из первого опуса в струнный квинтет… Сначала это сделал некий любитель, и Бетховен написал, как это сказать, юмористическую благодарность за ужасную любительскую аранжировку квинтета на три голоса, и Бетховен тогда сделал это по-настоящему, на пять голосов, и превратил дикое убожество в нечто приличное. Оригинальная любительская трехголосная аранжировка была торжественно отправлена куда и следовало — в преисподнюю. Это ясно?
— Да, да. Но как удивительно! Что-то еще?
— Нет. За комментариями отправляют к трио.
— Ты всегда читаешь справочники целиком, Виржини?
— Нет, я скольжу взглядом, как говорите вы, англичане.
Я смеюсь:
— Присутствующий здесь англичанин так не говорит.
— Теперь ты счастлив? — спрашивает Виржини.
— Думаю, да. Да, я счастлив. Спасибо, Виржини. Спасибо. Извини, что я раньше был не слишком вежлив. Когда ты хочешь назначить урок?
— В четверг на следующей неделе в три.
— Это не слишком далеко?
— О нет, не слишком.
— Ну хорошо, занимайся.
— О да, конечно, — радостно говорит Виржини.
— Ты не придумываешь это все? — спрашиваю я. — В это так трудно поверить. — Но она не могла придумать столько правдоподобных деталей за раз.
— Не говори глупостей, Майкл.
— И это для двух скрипок, двух альтов и виолончели — никаких странных комбинаций, да?
— Да. Так тут написано.
