По поводу моего собственного акцента: что с ним стало? Когда возвращаюсь в Рочдейл, я обнаруживаю, что с гордостью несу, иногда даже подчеркиваю то, что раньше скрывал. То, что я должен «говорить как следует», было вбито в меня с самого начала моей матерью. Ей казалось, что мне ничего не светит в этом унылом и ограниченном городе, где мы жили. Для ее единственного ребенка спасением была хорошая школа и потом, если получится, университет и профессия. Но я настаивал на моем пути, родители этого не приняли и перестали мне помогать деньгами. У отца была мясная лавка на маленькой улице. Они не упускали случая упрекнуть меня в крахе их надежд, ради которых были принесены настоящие жертвы. В семье никто даже не мечтал попасть в университет. Теперь был я, у меня такая возможность была, но я отказывался даже попробовать.
— Ну, папа, какой смысл заполнять анкеты? Я не хочу туда идти. Все, что я хочу, — это играть. В Манчестере есть музыкальный колледж…
— Ты хочешь играть на скрипочке? — медленно спросил папа.
— Стать скрипачом, Стэнли, — вклинилась мама.
Он взорвался:
— Это дурацкая скрипка, вот что это — дурацкая скрипка. — Он повернулся обратно ко мне. — Как ты собираешься содержать маму своей дурацкой скрипкой, когда меня не станет?
— А что насчет обучения музыке в университете? — предложила мать.
— Я не могу, мам. Я не собираюсь сдавать выпускные по музыке. В любом случае я хочу просто играть.
— Ну и куда эта игра тебя приведет? — спросил отец. — Нормальную пенсию это тебе не даст. — Он старался говорить спокойнее. — Ты должен думать о будущем. Ты получишь стипендию для этого музыкального колледжа?
— Ну, это по усмотрению.
— По усмотрению! — закричал он. — По усмотрению! А если ты пойдешь в университет, то обязательно получишь стипендию. Не думай, что я этого не знаю. Надо проверить твою голову. Посмотри, что с нами и нашей лавкой случилось год назад. Ты думаешь, мы сможем тебя содержать, когда ты пиликаешь на скрипке?
— Я найду работу. Буду платить сам, — сказал я, ни на кого не глядя.
— Тебе придется вернуть скрипку в школу, — сказал папа. — Не рассчитывай на нас, чтобы получить другую.
— Миссис Формби знает кого-то, кто сможет одолжить мне скрипку, по крайней мере на несколько месяцев.
Возмущенно кипя, отец выскочил из дома. Когда он вернулся пару часов спустя, ярость его поутихла, но он был даже в большем недоумении и расстройстве.
— Я был в школе, — медленно проговорил он, глядя то на меня, то на маму, — и этот мистер Кобб сказал мне: «Ваш Майкл очень яркий мальчик, очень умный, он может попробовать языки, или юриспруденцию, или историю. Его возьмут, если он только захочет». Так в чем дело? Почему ты этого не хочешь? Вот чего я никак не пойму. Мы с твоей матерью всю жизнь положили на то, чтобы у тебя было лучшее будущее, а ты закончишь игрой в каком-нибудь баре или ночном клубе. Что это за будущее?
Потребовались годы и вмешательство разных людей, чтобы нас с отцом помирить. Тетя Джоан, его сестра, была одной из таких людей. Она налаживала мир между нами, дразня и провоцируя нас обоих так, что мы с трудом выносили ее участие.
Мы сошлись на некоторое время после смерти мамы, но было ясно, что отец по-прежнему винит меня за мой выбор и считает, что я лишил маму столь заслуженного счастья гордиться сыном.
Позже он был на моем первом концерте в Манчестере. В последний момент он пытался взбунтоваться, но пожилая соседка миссис Формби буквально запихала его в машину. В тот вечер он услышал адресованные мне аплодисменты столь далекого ему городского мира. Поломавшись, он согласился, что, может, что-то и есть, в конце концов, в выбранном мной пути. Теперь он мною гордится и на удивление некритичен в суждениях.
Когда я уехал в Вену, отец не возражал. Тетя Джоан настаивала: чтобы ухаживать за ним, одного человека более чем достаточно — и мое чувство вины унялось. Может быть, удары судьбы, сломив его дух, сделали его мягче. Теперь он полностью сосредоточен на нашей кошке по кличке Жажа[12]. Но все же в нем осталось чуть-чуть того старого гнева, раньше приводившего меня в ужас. Я и сам порой ощущаю нечто похожее — медленно возникающее и так же медленно уходящее.
Возвращаясь после моего еженедельного плавания, я вхожу в Архангел-Корт, напевая Шуберта. С электронным ключом наготове, я слышу открывающийся замок стеклянной двери еще до того, как подношу ключ к домофону.
— Спасибо, Роб.
— Не за что, мистер Холм.
Роб, наш главный, но на самом деле единственный консьерж, иногда зовет меня по имени, иногда по фамилии, безо всякой ясной логики.
— Мерзкая погода, — говорит он с энтузиазмом.
— Да. — Я нажимаю кнопку лифта.
— Неужели вы опять плавали? — говорит он, замечая мои спутанные волосы и скрученное полотенце.
— Боюсь, что да. Привычка. Кстати, о привычках: у вас есть лотерейный билет на сегодня?
— Нет-нет, мы всегда их получаем после полудня. Миссис Оуэн и я обсуждаем числа во время обеда.
— И дети участвуют?
— О да. Кстати, мистер Холм, про лифт — его должны ремонтировать во вторник утром, может, это где-нибудь записать?
