За одним из столиков, на кожаном диване, их поджидают друзья Ганса: двое молодых людей и девушка. И хотя докторант явно позвал их попировать за казенный счет, какое облегчение пообщаться с кем-то кроме дерридоведа! Ему представляют композитора по имени Ульрих с тревожными карими глазами и лохматой бородой шнауцера, девушку Ульриха Катарину с померанцевым облаком волос и студента-экономиста Бастьяна, смуглого красавца с шапкой мелких черных кудрей, которого Лишь принимает за африканца; оказывается, он баварец. На вид им лет по тридцать. Бастьян весь вечер спорит с Ульрихом о спорте. Лишь трудно следить за разговором: не из-за обилия специальных слов (
– Вы, юноши, ничего не знаете о смерти, – говорит кто-то.
Оказывается, это он сам. Впервые в жизни его немецкий безупречен. За столом воцаряется тишина. Ульрих и Ганс отводят глаза, а Бастьян смотрит на Лишь с приоткрытым ртом.
– Извините, – говорит Лишь, ставя кружку на стол. – Извините, я не знаю, почему я это сказал.
Бастьян молчит. Его кудри поблескивают в свете лампы.
Приносят счет, и Ганс расплачивается факультетской кредиткой, и Лишь оставляет чаевые, хотя его уверяют, что это излишне, и они выходят на улицу, где в лучах фонарей глянцево блестят черные деревья. Никогда в жизни он так не мерз. Ульрих сунул руки в карманы и медленно покачивается под тайную симфонию, к нему жмется Катарина. Разглядывая крыши, Ганс говорит, что отвезет Лишь домой. Но Бастьян говорит, нет, американец первый день в городе, его надо отвести в бар. Беседа протекает, будто речь вовсе не о нем. Будто его тут нет. В конце концов решено: Бастьян сводит его в свой любимый бар – тут, за углом. «Мистер Лишь, вы сумеете потом добраться до дома?» – спрашивает Ганс. Бастьян говорит, что всегда можно вызвать такси. События развиваются очень стремительно. Их спутники уезжают на «твинго», и Лишь с Бастьяном остаются одни. Бастьян окидывает его непроницаемым взглядом из-под насупленных бровей и говорит: «Пойдем». Но вместо бара юноша ведет его в свою квартиру в Нойкёльне, и там – к своему удивлению – Лишь проводит ночь.
Проблемы начинаются поутру, когда Артур Лишь, лишенный сна, обливаясь потом от выпитого за последние двенадцать часов, в заляпанных жиром джинсах и мятой черной рубашке поднимается на открытую галерею, куда выходит его квартира, но не может отпереть дверь. Снова и снова нажимает он на кнопку брелока, снова и снова напряженно прислушивается. Но дверь остается безмолвна. Не слышно брачного пения замка. Лихорадочно озираясь, он замечает стайку птиц на балконе этажом выше. Вот он, счет за вчерашний вечер. Вот она, бесславная изнанка жизни. И с чего он взял, что сможет всего этого избежать? Лишь представляет, как Ганс заходит за ним перед занятиями и застает его спящим под дверью. Он представляет, как ведет свою первую пару в облаке перегара и табачного дыма. И тут его взгляд падает на открытое окно.
В десять лет мы лазаем по деревьям с безрассудством, которое ужаснуло бы наших родителей. В двадцать забираемся через окно в общежитие к спящему возлюбленному. В тридцать ныряем в изумрудный, как русалочий хвост, океан. В сорок с улыбкой наблюдаем со стороны. А что же в сорок девять?
