В следующем кадре мама лежит на кровати и смотрит в потолок, вздымает руки и что-то пытается уловить. Ее руки передвигаются так, будто бы она медленно плывет или убирает невидимую паутину, которая нависла над ней. Потом она кладет руки под голову и смотрит в потолок, а потом закрывает лицо этими же руками, и непонятно, смеется она или плачет.
— Все будет хорошо, — говорит отец, — все будет хорошо, я рядом.
Камера выключается.
Через несколько секунд на экране снова появляюсь я, сидя на скамейке во дворе дома.
— Андрей! — голос мамы за кадром. Она снимает на камеру.
Я поднимаю голову, мой взгляд почему-то озадаченный.
— Дорогой, все хорошо?
— Угу, — отвечаю я и опускаю голову.
— Ты чего? — говорит мама, а я молчу.
Мама садится рядом, но продолжает снимать.
— Андрюш, ничего не болит? — спрашивает она, а я отрицательно качаю головой. Рукой она касается моего лба. — Дай губами потрогаю, — она прижимается ко мне. — Странно. Почему ты грустишь?
Я смотрю в камеру какое-то время молча, а потом отвечаю:
— Мира сказала, что они скоро уедут.
— Ну ты чего, не волнуйся, мы тоже когда-то уедем.
— Куда? Мне здесь хорошо, — говорю я.
— И мне, — отвечает мама и выключает камеру. Пленка заканчивается. Плеер выплевывает кассету. Нащупываю на полу последнюю и вставляю ее в магнитофон.
Беременная мама причесываетcя у зеркала, трогает живот, потом красит губы. Крупный план: тюбик помады, движения маминых пальцев, губы, которые становятся красными. Мама кладет помаду на стол, надевает сережки, позирует перед зеркалом, поворачивается. Камера максимально укрупняется на уставших глазах.
— Красивая, — резюмирует голос отца за кадром.
Мама молчит.
— Почему ты грустная? — спрашивает отец.
Мама снова смотрит в зеркало и говорит:
— Как думаешь, какими мы будем лет через пятнадцать?
Отец молчит, но потом отвечает:
— Не знаю, но знаю, что нас будут окружать наши любимые дети. Думаю, ты будешь такой же красивой… всегда. Девочке будет пятнадцать, Андрею двадцать один. Возможно, он уже будет жить где-то один.
— А мы всегда будем вместе?
Отец молчит какое-то время, потом отвечает:
— Всегда.
Мама хочет что-то еще добавить, но пленка резко обрывается, и кассета выезжает из отверстия магнитофона. Я несколько раз засовываю ее обратно в плеер, но она все время вылетает на слове «всегда». Дальше записи нет. В шкафу ищу другие кассеты, но ничего нет. Сажусь на пол, облокотившись о шкаф, смотрю в одну точку на стене и думаю, что стоит позвонить или маме, или отцу, но не знаю, кто даст мне больше информации и даст ли ее вообще.
Стоя под горячим душем, капли которого ударяют меня по лицу, осознаю, что улететь я хотел еще дня три назад, но что-то меня задерживает в Москве, что-то спутывает и крепко удерживает, но понять что — не могу. Я долго смотрю на то, как вода становится воронкой и по темно-серой каменной плитке убегает в водослив. А потом я выхожу из душа и съедаю таблетку успокоительного.
Мамина ассистентка встречает меня у семнадцатого подъезда телецентра и проводит через два КПП. Мы движемся с ней по длинному коридору, на стенах которого висят пожелтевшие фотографии телеведущих СССР. Навстречу нам проходят толпы людей, бегают девушки с рациями. У лифта мамина помощница жмет на кнопку, я поднимаю голову и смотрю на электронные цифры. Подходит один известный телеведущий, от которого сильно пахнет парфюмом, он тоже смотрит на цифры. Двери лифта открываются, из него выходят люди и разбегаются в разные стороны, а мы заходим в пустую кабину. Я встаю, облокотившись о стенку, двери закрываются, но телеведущий остается. Лифт медленно начинает подниматься. Мне почему-то становится трудно дышать.
