— Ох, и тяжел ты, кабан! — с придыханием произнес Буривой.
— Я не кабан, я сокол!
Буривой взглянул на своего друга, на его сморщенное от боли лицо, на взмокшие от пота пряди темных волос, и расхохотался.
— Боржек, низкий поклон тебе, — произнес тихо Всеволод. — Уже в который раз ты меня выручаешь. Сколько себя помню, ты всегда был рядом. Что бы я без тебя делал?
— Да ладно тебе, — ответил ему Буривой. — Мы с тобой, как два берега у реки — одного без другого не бывает. Сейчас рану тебе подлечим, я возок подгоню. Погрузим тебя и поедем домой. Княгиня, небось, заждалась.
Великий Миргород встретил их праздничным шумом. В честь победившего войска играли на дудках и гуслях, гудели на гудках, дули в трубы. На самой главной, Перуновой улице, по которой князь с дружиной въезжали в Кремник, развернули знамена: великокняжеское, рдяное, с золотым соколом, несущим в когтях дубовую ветвь; за ним — боярского головы Держимира, с двумя полосами, красной и синей, и серебряной звездой о двенадцати лучах; следом — тысяцкого Твердислава, красное с желтым, с солнечным колесом и стрелами крест-накрест, и всех остальных знаменитых воевод, участвовавших в походе. Вдоль улиц выстроился городской люд, все кричали и приветствовали князя, и тут же рыдали женки, не дождавшиеся своих кормильцев.
Они проехали через широкую площадь под названием Середá, посреди которой высилась Железная Стрела — поставленный в незапамятные времена кумир с изображением всех богов, отлитый из железного камня, свалившегося с неба в окружении вихря и пламени. Въехали в белокаменный Кремник через Золотые Ворота под Перуновой башней. Тут только знатные воеводы и их челядь начали разъезжаться по своим дворам, пообещав перед этим князю собраться на следующий день к нему на пир.
Через речку, на Нижней стороне, уже шумел Большой Торг — там начинали продавать пленных лихославцев, которых насчитали пять тысяч. Их оказалось так много, что распродавать их пришлось по одной пуле — самой маленькой медной монетке, то есть совсем за бесценок. Покупая их для подсобных работ в хозяйстве, селяне от души веселились и предлагали шутовские цены — кто хвост от селедки, а кто шелуху от веяных зерен.
Не дожидаясь Избыгнева, который плелся в обозе вместе с телегой, на которой были набросаны их шатер и оружие с доспехами, Буривой отправился к себе на двор. Его хоромы были одними из самых богатых во всем Кремнике, к тому же стояли по соседству с дворцом великого князя. Слуги распахнули настежь ворота и высыпали навстречу, но он не обратил на них никакого внимания. Он сразу заметил только ее одну — свою красавицу-южанку, славянку из дальних загорских краев, Снежану. Они были женаты уже давно, и на людях больших чувств не показывали, особенно при дворовой челяди. Она обняла его, как всегда, когда он возвращался из похода, и тут же повела его в дом. По крыльцу уже сбегали навстречу дети — двое старших сыновей и дочка, еще не вошедшая в возраст невесты.
— Сейчас скажу Русане, чтобы мыльню тебе истопила, — сказала Снежана.
— Да, будет кстати, — отозвался он. — Нужно смыть с себя кровь и прах от костра.
— Кровь? Ты ранен? — обеспокоилась она.
— Нет, это чужая, — рассмеялся он.
Она успокоилась и заметила:
— О тебе тут такое рассказывают… Будто ты один всех от гибели спас.
— Ну, раз рассказывают — значит, правда, — сказал он с улыбкой.
Она осмотрелась — не видит ли кто из дворни — и снова его обняла.
— Да, кстати, пока тебя не было, прибыл гонец из княжества вагров, — вдруг спохватилась Снежана.
— Вот это новость! — удивился Буривой. — Кто такой? И главное — от кого?
— Какой-то Вадимир, — ответила жена. — А от кого — я не стала расспрашивать. Сам узнаешь.
— Хорошо. Позже с ним поговорю. А сейчас в мыльню. Пойдешь со мной? — игриво спросил он жену.
Хоромы служилого князя Буривоя располагались по соседству с великокняжеским дворцом. От двора великого князя его отгораживал только высокий забор из заостренных бревен, для прочности скрепленных продетыми в них жердями. Дом его состоял из четырех клетей, между которыми были устроены крытые сени. Четыре крыльца, каждое на свою сторону света, поднимались над подклетями и вели в горницы. Направо от главного, западного крыльца, были обустроены покои самого Буривоя и его слуг. Слева расположились покои его жены и детей. Над их горницами были устроены светлицы, а еще выше — празднично украшенные терема под крышами в виде высоких остроконечных шатров. И уже совсем высоко, над шатрами, на острых железных иглах, красовались изображения позолоченных вьющихся змеек, в погожие дни ослепительно сверкавших под солнцем.
