—Хватит лепить жадную вздорную бабу. Бунт, это не тупой железкой махать. Слишком легко уйти хочешь. Сынка твоего назначаю катом,[16]а ты будешь хозяйкой кола. Он должен быть всегда готов для идиотов схвативших оружие без моего дозволения, А садить на кол теперь, твоя работа. И кормить будешь, и поить, чтоб сдыхал не меньше месяца.
Зита задохнулась от тоски и злости. Участь ката—презрение и ненависть. Но кто-то холодный и рассудительный, живущий в ее голове со вчерашнего вечера, хмуро заявил, что характер новоявленного ката уж больно соответствует должности. И уж теперь-то крысеныш буден абсолютно верен хозяину, поскольку живет только его позволением. Разве, что еще кто-то сможет захватить Овечий хутор. Хотя… Богиня способна являть и не такие чудеса. И вдруг обрушилось—смерти не будет. Богиня или просто удача все же выдернули ее из пропасти. Боль во всем теле и ободранная шкура—ничтожная плата за жизнь. В глазах потемнело и спасительное беспамятство милосердно унесло рабыню в покой.
На этот раз сознание вернулось легко, над головой вместо неба темнела знакомая крыша амбара. Услышав рядом дыхание, повернулась и принялась с каким-то детским интересом рассматривать Лизу, та лежала на животе, без одеяла и легонько посапывала закрыв глаза. Услышав шевеление тут же прозрела и улыбнулась.
—Очухалась, бунтовщица? Ты чего же творишь оглашенная?
—Ну дура, старая тупая дура. Вас вон под розги подвела ни за что, а сама синяками отделалась.
—Ну мы то свое заработали. Легко жить захотелось, чужими мозгами. Чем тебя слушать, нужно было поганца скрутить, да всыпать от души. В возраст мужчины вошел, хозяином себя почувствовал крысеныш. Ладно, ты в нем все еще титешника видишь, но мы то старые вешалки… Жизнь прожили, войны хлебнули полным ковшом, а тут разнюнелись… Ты Гретке ноги должна целовать, она уж под утро возвернулась с леса, чистый морок, еле на ногах стоит. Меня и старших пацанов растолкала мясо таскать. Про тебя спросила, ну я ее и обрадовала. Мы к хозяину, а он перед сеновалом сидит, пьяный в дымину, я и села квашня квашней! А Гретка дернулась шагнула словно прыгнула. Что там было, не знаю, про мозги уж в амбаре вспомнила, но вернулась подруга чуда-чудой—во рту кляп, руки связаны, на плече веревка висит… А рожа то довольная, аж светится. Ринку распинала, на меня ей показывает, ну та дурой никогда не была, я и пикнуть не успела, как она меня упаковала. Пошли к воротам, там хозяина увидели, я чуть не напрудила от страха. Подвешивал нас молча, сделал все и ушел, не сказав ни слова. Ринка было помогать сунулась, так глянул, что девочку словно половодьем унесло.
Алекс.1.06.3003 год от Явления Богини.Хутор Овечий.Баня
Я молчу, Рина молчит, заговорщицам кляпы тем более говорить не дают, спасибо Богине, мне еще их пурги не хватало. Хотя конечно сам виноват, это не игры с Олей-Леной, здесь мое слово и непреложный приказ и последний приговор. Чрезвычайная Тройка времен Сталина обзавидуется. Трудно шутить в таких условиях. Легко мне пожалуй только с Едеком, ну и с остальной малышней, они то еще серьезной беды не нюхали и я для них что-то среднее между строгой мамкой и Чудовищем из сказки страшным, но ужасно привлекательным. А вот остальные уже давно повзрослели и вместо привлекательного Чудовища видят страшного Чужака с плетью, что жизнь их в руках держит. Вон как Гретта ночью шарахнулась, от моих пьяных глаз. А я впервые за пять лет спиртное жрал не для веселья или по необходимости, а чтоб в умат, до бесчувствия, да вот только один глаз залить и успел… Ну не мог я Зиту на кол… Даже просто убить не мог, не было в ней ненависти, бессилие, тоска, этого хоть отбавляй, я ее еще ночью по запаху обреченности за двадцать метров от хутора почуял. Но даже страха не было. Это Шейн-крысеныш страхом просто смердел, а эта словно на пьедестал, а не на смерть шла. Знала, что железка ее мне, что булавка, а шла. А вот ударила странно, чтобы не убить, а трупики-то за спиной есть, точно есть. А Гретта? Да шарахнулась, а потом губу прикусила и вперед, словно на амбразуру, да не ползком с гранатой, а в рост, с голыми руками. Не от тупости, просто нет у нее ничего, кроме детей за спиной. Вот тут я трезветь и начал. На четвертом шагу ее сгреб, а сам уже как стеклышко, даром, что самогонный выхлоп с ног валит. Губы ей ладонью прижал и давай приказывать. Едва про ведро ледяной воды услышала, закивала как взбесившийся китайский болванчик, а из глаз таким ожиданием чуда стегануло, что я себя Христом Земным и папашей Богини здешней в одном флаконе ощутил.
