Аньли в который раз тогда подумала, что Антон Юнгер так старается быть похожим на отца, что превратил себя в его гротескную, карикатурную копию. В каждом слове и жесте Юнгера-старшего было достоинство, в младшем осталось только высокомерие. Красота и артистичность барона-отца обернулась в сыне рисовкой, позерством. Ум, сквозивший во взгляде отца, в глазах его отпрыска высверкивал искрами помешательства, одержимости…
Вторая женщина, назвавшая свое имя Ояме, была Аньли. Ояма поинтересовался, сколько ей лет, и она засмеялась:
– Больше, чем ты можешь вообразить.
– Ты выглядишь молодо. Я бы дал тебе не больше двадцати пяти, – спокойно сказал Ояма.
Она опять засмеялась, готовая к тому, что он ткнет ее железным прутом, но Ояма, напротив, прислонил прут к стене, раскрыл папку и погрузился в бумаги.
– Тут сказано, тебя взяли в плен рядом с Лисьими Бродами. Ты при этом убила двух вооруженных японских солдат голыми руками.
Она равнодушно пожала плечами:
– Правильно сказано. Они пытались меня раздеть и овладеть моим телом. Мне не понравилось.
– Тебе здесь вскрыли брюшную полость без анестезии, потом зашили. В отчете сказано, пока шла операция, ты смеялась.
– Тебе бы больше понравилось, если бы я кричала?
– Тебе ввели чумную бациллу, и еще семи пленным. Те семеро умерли. Ты – даже не заболела. Как это возможно?
– Такие, как я, не умирают от ваших болезней.
– Какие – такие?
– Зачем ты с ней разговариваешь? – раздраженно вмешался Юнгер. – Это бессмысленно. Перед тобой не человек, а кусок мяса. Твоя задача – это мясо исследовать.
– Я биохимик, а не мясник, – брезгливо отозвался Ояма. – И люди остаются людьми.
– А на войне люди разве не были для тебя пушечным мясом?
– Я на войне убивал врагов, господин барон.
– Она тоже враг, – барон взял прут и ткнул Аньли в бок. – Здесь, в «Отряде-512», у таких, как она, нет имен, только номера. Каждый наш опыт над ней – это прыжок азиатского тигра к знаниям. Одна ее жизнь – это, может быть, сотня спасенных жизней японских и немецких солдат… Я оказал тебе доверие, пригласив на должность ведущего биохимика нашей лаборатории. Сейчас ты рискуешь мое доверие потерять.
– Простите, барон, – Ояма склонился в низком поклоне, но Аньли заметила, как тень отвращения снова мелькнула в его глазах.
Тогда она поняла, что он не такой, как все остальные. И если кому-то удастся сделать вакцину – это будет именно он…
…Она одернула подол серой робы и вернула кресло в вертикальное положение.
– Тебе плохо после любви со мной не потому, что ты палач, самурай. А потому, что иногда палач и приговоренный меняются местами. Здесь, в Китае, таких, как я, зовут хулицзин. У вас в Японии нас зовут кицунэ. Ты слышал о кицунэ, самурай?
– Лисы-оборотни, – хрипло отозвался Ояма. – Никогда не стареют. Суеверие. Сказка.
– Теперь ты тоже в этой сказке, Ояма. У мужчины там короткая роль. Лиса соблазняет его и раз за разом берет его кровь, его семя, его силу ци… его жизнь. Хочешь, я скажу тебе, сколько мне лет?
Он подошел к умывальнику и принялся смывать остатки засохшей под носом крови:
– Не надо.
– Я собиралась забрать твою жизнь, самурай. Как забрала жизнь того, кто был до тебя. Но ты и правда не такой, как другие. Я не хочу тебя убивать. Ты больше не должен спать со мной.
– Не смей говорить мне, что я должен, а что не должен.
Она улыбнулась. В его глазах была ярость не палача, но обиженного ребенка.
– Я могу помочь тебе, самурай. Я могу объяснить, почему у вас не получается добиться желаемого. Создать непобедимых солдат. Ты ведь знаешь сказку про живую и мертвую воду?
– Я не верю в сказки.
Он больше не смотрел на нее. Пристегнул ее руки к подлокотникам и замкнул на шее металлический строгий ошейник, старательно глядя в сторону.
– Веришь. Ты же сам внутри сказки. Ты пытаешься превратить кровь подопытных в волшебную воду. Такую, как у меня. Просто ты называешь это регенерацией. Но их кровь из живой воды очень быстро становится мертвой. Этой мертвой водой можно убить все живое, но и сами они уязвимы для смерти. А ты хочешь создать бессмертных, несущих смерть. И ты злишься, что даже самые сильные из подопытных гибнут…
Капитан Ояма устало закрыл глаза. В голове его, сливаясь с голосом Аньли, зазвучал голос матери – в суете он выронил ее письмо, когда они бежали из старой лаборатории, но Ояма помнил текст наизусть:
