Я вдруг заметил, что морщинистая рука, поглаживавшая лисий живот, теперь изменилась – кожа разгладилась и побелела, узловатые пальцы стали тонкими, женственными, ороговевшие стариковские ногти покрылись красным блестящим лаком.
– Теперь убирайся.
Лисица покорно поднялась и направилась прочь. Тогда мастер Чжао повернулся к Вильгельму Юнгеру, и я впервые увидел его лицо. Оно менялось. Каждую секунду менялось. Как будто он с невероятной скоростью старел и вновь молодел, и все в нем было текучим, пульсирующим – и форма черепа, и цвет глаз, и морщины, и седина, и копна иссиня-черных волос, и борода, и гладкая женская кожа, и детская пухлость щек, и красота, и уродство. Я был бы счастлив зажмуриться или отвернуться – но я не мог. Мои глаза непроизвольно слезились, и через слезы я был вынужден наблюдать его непрекращающуюся метаморфозу. Особенно жутким был переход от глубокой старости к фазе младенчества. В мучительной попытке вдохнуть кривился беззубый рот, лицо старика синело и сморщивалось – и застывало в гримасе боли и в неподвижности смерти, чтобы потом вновь расправиться и ожить на втянувшем в легкие воздух младенце с глазами мудрыми и усталыми, измученными непрерывностью перехода.
– Зачем тебе моя глиняная армия? – детским голосом, не выговаривая часть звуков, спросил мастер Чжао: на вид ему теперь было года два или три.
– Я хочу возглавить ее. И одержать великую победу в грядущей войне.
– Аньли дала тебе испить мой чан-шэн-яо, эликсир бессмертия, – ответил даос ломающимся мальчишеским голосом. – Я выполню твою просьбу. Сделаю тебя глиняным воином и поставлю во главе войска. Ты не умрешь. Но ты будешь стоять там вечно. Война пройдет без тебя. И эта, и следующая.
Нескладной, непропорционально длинной рукой подростка он потянулся к земле, набрал пригоршню комковато-глинистой почвы – и осыпал ею Вильгельма. В тот же миг барон покрылся – словно оброс второй кожей – слоем плотной коричневой глины; она залепила ему и глаза, и рот, затолкав ему в глотку отчаянный, хриплый крик. Мастер Чжао поднял с земли свою лампу с лисами, и из лампы рыжими огненными хвостами вырвалось пламя, и опалило, обожгло на Юнгере глину, и мастер Чжао сказал мужским голосом:
– Спускайся вниз и стань во главе терракотовых воинов. Ты найдешь проход, потому что теперь ты – никто. Ты исполняешь волю хозяина.
И глиняный истукан подчинился.
Тогда мастер Чжао встал рядом со мной и Иржи. Полы его плаща трепетали на ветру, источая густой и душный аромат благовоний и тонкий запах могильной гнили. Мы по-прежнему не могли ни моргнуть, ни пошевелиться. Неподвижные глаза Иржи казались нарисованными, неживыми.
– Женщина-лиса дала вам «Сон пяти демонов», – сказал даос; теперь он был средних лет китайцем с черной бородой клинышком. – Это яд. К тому, кто его испил, приходят его мертвецы, и сам он становится мертвецом. Я пощажу вас. Я позволю вам оплакать своих мертвецов и снова ожить.
И тогда я увидел мертвых. Как выяснилось позже, Иржи видел их тоже – только других, своих. Мертвецы поднимались на холм, и я узнал среди них свою мать, и бабку, и бандитов-хунхузов, которых подстрелил под Лисьими Бродами в девятьсот первом, и японцев, которых убил на войне в девятьсот четвертом. Они бродили рядом с нами, постанывая и ноя, не подходя, однако, ближе чем на полсажени, – как будто вокруг нас с Иржи был очерчен магический круг. Некоторые были мне незнакомы: какие-то солдаты с простреленной грудью. Какая-то утопленница – вся в водорослях, распухшая, синяя, с перекошенным, безумным лицом. Какой-то прямой, высокий старик в генеральских погонах, с простреленной головой.
– Ты не знаешь их, – угадав мои мысли, сказал мастер Чжао; борода его поседела. – Потому что не видишь будущего. Для меня же есть только прошлое. Все, что с нами происходит, уже случилось. Все, что с нами случится, уже прошло. Это тоже твои мертвецы. Оплачь их.
И я оплакал солдат, которых убил на войне, начавшейся тем же летом. И я оплакал старика-генерала, в чьих чертах сейчас угадываю будущего себя, а тогда не узнал. И я оплакал женщину, с которой познакомился в Харбине спустя восемь лет и которая стала моей женой, которая жива до сих пор. Все эти годы я не узнавал в Наталье ту жуткую женщину. До сегодняшней ночи, когда у нее сделалось такое же безумное, как у той утопленницы, лицо.
– Довольно, – произнес мастер Чжао, и мертвецы послушно побрели с холма прочь. Лишь только утопленница смотрела на меня диким взглядом и шамкала фиолетовыми губами. Я видел, как старик с прямой спиной и простреленной головой взял ее за руку и повлек прочь. Она подчинилась.
Когда они ушли, ко мне и Новаку вернулась способность шевелиться, дышать и моргать.
Седой, морщинистый даос в черном плаще поставил между нами шахматную доску и расставил вырезанные из слоновой кости фигуры. Все пешки были в форме черных и белых волков, слонов заменяли тигры, лисица вместо ферзя. На клетку короля он поставил фигурку даоса. Один даос был в черном плаще, другой в белом.
