Наталья снова впала в неистовство. Кричала, плакала, пена у нее вокруг губ, глаза больные, сумасшедшие, злые. Она себе вбила в голову, что это не Глаша нарисовала картину, а якобы сама китаянка Сифэн пришла к нам с кладбища и водила ее рукой. Пыталась сжечь картину, но я настоял, чтобы она висела в гостиной на видном месте. Нельзя потакать безумию.
21 сентября 1930 г.
Сегодня Наташа пыталась убить ребенка. Душила Аглаю плюшевым медведем, Месье Мишелем. Кричала, что у нее отняли дочь. Я оттащил ее и ударил по лицу. Она убежала прочь. Выкрикивала проклятья и выла.
Моя жена одержима, безумна. Это мне наказанье за нарушение запрета.
Страшно. Стыдно. Противно.
22 сентября 1930 г.
Наталья до сих пор не вернулась. Я нанял местных рыбаков, чтобы поискали на Лисьем озере.
24 сентября 1930 г.
Наташино тело выловили из Лисьего озера. О, мне знакомо это распухшее тело. Эти синие губы. Я видел ее такой в четырнадцатом году, среди мертвецов, под деревом на священном холме. Сейчас я не плачу. Я оплакал ее той ночью, когда мы с Иржи играли в шахматы и я выиграл свободу.
Белые начинают и выигрывают.
Помахивая саквояжем, Иржи Новак шагал к мосту над канавой, все эти годы очерчивавшей его тюрьму, Лисьи Броды. Именно белые. Сердце бешено колотилось. Когда игроки равны. Белые ходят первыми. И выигрывают.
Это была не судьба. Только иллюзия рока, судьбы. Проклятый старик с текучим лицом все подстроил, все сам решил. Он дал Смирницкому белые. Он дал ему черные. Несправедливо.
Новак остановился у начала моста, пытаясь привести в порядок дыхание и успокоить захлебывавшееся в крови сердце. На той стороне моста – простреленный, покосившийся щит, возвещавший конец проклятого города и начало его свободы. «Лисьи Броды», три надписи на трех языках, перечеркнутые размашисто краской цвета запекшейся крови. А за мостом – остов сгоревшего японского бэтээра.
Сейчас он сделает шаг, и, как обычно, начнется морок. Но в этот раз все будет иначе. В этот раз у него есть эликсир. Две рубиновых капли в пипетке. Две попытки. Две жизни.
У ног вертелся, поскуливая, глупый подопытный пес.
– Проваливай, Шарик.
Доктор Новак взглянул на серое небо, заляпанное следами заката, как нечистая повязка пятнами кровавого гноя, сжал в пальцах пипетку и ступил на мост. И мир изменился.
Исчезло блеклое, как присохшая к ране повязка, небо: как будто сдернули повязку, и под ней открылся сияющий, усыпанный нездешними звездами небосвод. Исчезла грязная болотистая канавка, сменившись быстрой, изумрудной, извилистой речкой, змеей скользившей со склона холма в пучину Лисьего озера. Исчез остов бэтээра и простреленный указательный щит, знаменующий конец города. А вместо деревянного, на сваях, моста под ногами у Новака закачался бамбуковый, подвесной.
Не выпуская из руки саквояжа, он вцепился в хлипкие веревочные перила, сделал шаг и застыл. На мосту, преграждая ему путь, стояла треххвостая лиса с рубиновыми глазами. Новак знал ее. В прошлый раз она его чуть не убила.
Где-то в прежнем, ненастоящем, невидимом мире настороженно зарычал облезлый бродячий пес, но Новак его не видел.
Лиса выгнула спину дугой, приоткрыла пасть и издала звук, похожий на визгливый сдавленный хохот. Три хвоста ее напряглись и конвульсивно задергались, и Новак зажмурился, чтобы не видеть того, что с ней происходит. Ее хохот перешел в мучительный, хриплый стон, на секунду умолк – а потом вернулся легким и беззаботным девичьим смехом. Доктор Новак открыл глаза и взглянул на юную китаянку в алом халате. Ее волосы были скреплены на макушке тонкой золотой спицей с изящным костяным наконечником.
– Я – Нуо, старейшина стаи посвященных, хранительница Усыпальницы глиняных воинов, младшая из сестер. Я пришла, ибо ты намерен нарушить запрет мастера Чжао.
Новак молча пошел на нее.
– Ты не можешь уйти из Лисьих Бродов живым, – она вынула из прически тонкую спицу и, улыбнувшись, вонзила ему в солнечное сплетение.
Крови не было. Аккуратно, почти заботливо Нуо потрогала пальчиком торчавший из его живота костяной наконечник, словно энтомолог, проверяющий, хорошо ли насажена на иглу коллекционная бабочка.
Он согнулся, корчась и держась за живот, и выронил саквояж.
– Если хочешь жить, отправляйся домой. Эта спица исчезнет, как только ты сойдешь с моста, перекинутого над Лисьей рекой.
Доктор Новак опустился на сплетенные бамбуковые стебли моста, с тихим, ноющим стоном подтянул к животу похолодевшие ноги. Китаянка Нуо перешагнула через него и исчезла. Новак взялся за торчавший из живота кончик спицы и потянул. Широко разинул рот, как будто для крика, – но не крикнул, а дрожащими пальцами капнул себе из пипетки алую каплю на белый, сухой язык.
Через все его тело, от горла к паху, прошла мгновенная судорога – не боли, но наслаждения. Избавления. Боль ушла мгновенно – вместе с тонким, острым металлом. Доктор Новак выбросил золотую спицу с костяным наконечником в воду и, расправив ноги, лежа на спине на качающемся мосту, глядя слезящимися глазами на яркие, непривычно близкие звезды, засмеялся и сквозь смех крикнул:
– Свободен!
