Почему бы не попробовать цирк в Харбине? Он умеет ходить по канату и метать ножи по живым мишеням вслепую. Никому ведь не придет в голову искать беглого зэка, притворявшегося сотрудником СМЕРШ, на арене. Ну а если придет – тогда дохлый номер. Он направит нож в себя самого. Все равно он давно живет, как будто он уже умер. Все равно с ним давно уже рядом смерть ходит.
Он едет мимо покосившихся фанз по направлению к мосту с пробитым щитом, знаменующим конец города. Но у харчевни китайца Бо вдруг глушит мотор. Он говорит себе, что зайдет совсем ненадолго. Он говорит себе, что это просто животный инстинкт, мужская природа, ведь у него чудовищно долго не было женщины. Он говорит себе, что полукровка Лиза – обычная шлюха, совокупление со шлюхой не может считаться предательством и изменой. Совокупление со шлюхой не оскверняет светлую память Елены.
И он заходит к ней, и она понимает, чего он хочет. Она раздевается и опускается на четвереньки на цветастой циновке. И он берет ее сзади, он двигается быстро и грубо, и ему нравится, что в комнате пахнет лесными травами, и что она поскуливает, как зверь. От этих звуков он как будто сам превращается в зверя и, потянув ее за волосы, ритмично двигаясь, шепчет:
– Ты знала, сука, что твой Деев снял часы с мертвой?
В ответ она смеется и стонет, и ее смех заставляет его содрогаться, и он кладет ей руку на горло, и, содрогаясь, сжимает пальцы… И в этот миг из-за ширмы слышится сонный голос ребенка:
– Мне страшно, мама. Звери воют в лесу.
Он разжимает пальцы и говорит себе: «Что я делаю?»
Что я делаю?
Я разжимаю пальцы и отшатываюсь от Лизы. Ее дочка за ширмой плачет. Ее дочке семь лет. Моей сейчас было бы столько же.
Я говорю:
– Прости. На меня вдруг что-то нашло.
Лиза набрасывает халат, наклоняется к моему уху и шепчет:
– Я думала, ты не такой, как все. Я ошиблась.
Потом она уходит к Насте за ширму, и я слышу ее ласковый голос:
– Все хорошо, моя девочка, это сон, это просто сон…
Я выхожу из ее спальни в харчевню. У окна на лавке, опустив взъерошенную голову на замызганный стол, дремлет Пашка. Перед ним – недопитый кувшинчик рисовой водки и нетронутая закуска: оскаленные летучие мыши на шпажке; они как будто над ним смеются. Автомат сполз с плеча, широко раскинуты ноги в безразмерных, заправленных в сапоги галифе. Я таким увидел его в первый раз – и таким же вижу в последний: нескладным щенком овчарки с большими лапами.
Только в этот раз я его не бужу, а бесшумно выскальзываю на улицу. Пора в путь.
Я в три затяжки выкуриваю сигарету, глядя на темное окно фанзы, – я знаю, там, во тьме, пахнет медом и лесом, и черноволосая женщина, с которой я зачем-то был груб, утешает ребенка, – включаю зажигание и сажусь в седло мотоцикла.
– Товарищ Шутов! Постойте!
Из харчевни, с грохотом своротив деревянную лавку и волоча по земле автомат, за мной бросается Пашка. В его руке фотография, и он протягивает ее мне с таким видом, как будто я тону, а этот черно-белый прямоугольник поможет мне выплыть.
И я хватаю это фото двумя руками – как единственную соломинку, соединяющую меня с миром живых.
– Я вас искал, искал… хотел спросить… – пьяно бормочет Пашка, – по поводу женщин совета… вот как мне сделать, чтобы женщина полюбила… Ребята сказали, вы в фотоателье…
Я вырубаю мотор мотоцикла. Он говорит, говорит, а я стою и смотрю на фото.
– …Ну я пришел… Вас нет… Гляжу – в водичке карточка плавает, одна-единственная… Остальные-то все вы вытащили, а эту забыли… Так я подумал – вам надо на нее глянуть. Уж больно похожа на женщину, которая была у вас в часиках…
На фотографии – Лена. Темный плащ. Непривычно короткие волосы. Резко очерченные, высокие скулы. Незнакомый, колючий и затравленный взгляд. С короткой стрижкой она похожа на мальчика-новобранца. А с этим взглядом – на ощетинившегося зверька. Но это точно она.
– …Я в штаб бегом, потом опять к ребятам – вас нигде нет… Дай, думаю, к Борьке загляну, вдруг вы тут…
Скорее всего, это последняя фотография на отснятой Деевым пленке, раз она была в самом низу. Скорее всего, она сделана после той, где нагрудные часы в куче мертвых тел. Скорее всего, Елена жива.
– …ну, заодно и рисовой выпил… А то свидание у меня, товарищ Шутов, не получилось…
На фотографии она не одна. Напротив Лены – бородатый мужчина с охотничьим ружьем на плече. На заднем плане чернеют кладбищенские кресты.
– …Я и цветы собрал, и картошку принес, а она со мной не пошла. А с косорылым почему-то…
Я перебиваю:
– Кто этот мужчина?
Я трясу фотографией перед самым его лицом.
– Так это же Сыч Андрон, Ермилов брательник…
Рядовой Овчаренко широким жестом указывает в сторону домов староверов, слегка пошатнувшись, хватается рукой за руль мотоцикла и только сейчас как будто замечает и сам мотоцикл, и набитый мой вещмешок, и баклажку с водой.
– Вы что же, товарищ Шутов… из Лисьих Бродов уже у… уезжаете?..
Я снова закуриваю. Смотрю на фотографию. На дома староверов.
– Уже нет, Овчаренко.
Он улыбается, но в глазах по-прежнему беспокойство:
– Товарищ Шутов. У вас кровь из носа идет.
