Я откидываю одеяло и ощупываю себя – ни бинтов, ни ран, как будто и не вспорол мне живот восставший из могилы мертвец… Только тонкая, как волосинка, едва заметная косая царапина перечеркивает пупок.
– Товарищ Шутов! Очнулись! Ну наконец-то! – Пашка вскакивает на ноги и радостно мне козыряет, переминаясь в узком проходе между лазаретными койками. Как большой, неуклюжий щенок, который встречает хозяина, виляя хвостом.
Я сажусь – по всей видимости, слишком резко: забинтованный лесоруб и довольный Пашка разом трогаются и медленно едут вправо вместе с растрескавшейся стеной лазарета, как провожающие на вокзальной платформе.
– Рядовой… что было? – я с трудом фокусируюсь на его уплывающем, уплывающем, уплывающем вправо лице. Но его глаза смотрят на меня так прямо и озабоченно, что я цепляюсь за этот незабудковый, преданный взгляд – и карусель останавливается.
– Вы, товарищ Шутов, угорели в пожаре. Кто-то банк поджег – похоже, та же шайка, что и взрывы в заброшенной фанзе подстроила. Наши-то ребята все туда побежали, думали, война снова. А там просто вся фанза динамитными шашками упакована, а вокруг – никого… В общем, дело уже к рассвету, я смотрю – а с площади валит дым. Я – бегом. Еле вас из горящего здания выволок… И сюда принес. Мы потом с ребятами часа четыре пожар тушили…
– Что на месте пожара… – Мой голос срывается; в пересохшем горле саднит. – Что вы там обнаружили?
Я стараюсь звучать равнодушно, невозмутимо. Просто я задаю закономерный и естественный вопрос рядовому. Просто жду, когда он отрапортует о том, что видел.
– Сейф, товарищ Шутов, злоумышленники открыли, все золото вынесли. И ту склянку – ну, с красненьким – тоже взяли.
За бумажной порванной ширмой кто-то что-то роняет – слышится звон стекла.
– А вот меч старинный остался, – продолжает свой доклад Пашка. – На полу у сейфа валялся. Я его вам сюда принес. – Пашка быстро наклоняется и, едва не треснувшись лбом, выволакивает самурайский меч из-под моей койки; клинок покрыт черной копотью. – А еще вот нож. Это ж ваш, товарищ Шутов? Рядом с вами лежал.
Он протягивает мне штык-нож, рукояткой вперед. Нож, который я забрал у убитого вертухая. Нож, который я метнул в тигра. Нож, который этой ночью распорол мой живот…
– А мертвец? – говорю я тихо.
– Какой мертвец? – Пашка тоже переходит на шепот.
– Безголовый живой мертвец. Которого я разрубил мечом.
Пашка смотрит на меня, отвесив нижнюю губу, потрясенно. Лесоруб на соседней койке размашисто крестится. Наконец на Пашкином лице проступает как будто бы понимание – и облегчение:
– Мертвецов там не было никаких – ни живых, ни мертвых. Это вам, товарищ Шутов, из-за дыма привиделось. У меня как-то дядька двоюродный угорел – так ему тогда тоже покойница жена все мерещилась и пальцем манила…
– А мое такое мнение, что товарищу не привиделось! – встревает вдруг лесоруб. – Это точно вурдалак был! Они ночью набег на город устроили, вурдалаки!..
В приоткрытую дверь лазарета просовывается бабка из староверов в платке и вязаной кофте, пропитанной кровью. На руках она держит подрощенного козленка со вспоротым брюхом, его мутные глаза с горизонтальными прочерками зрачков похожи на вытекшие желтки, копыта подергиваются. Он тоскливо ноет и вскрикивает – тоненько, как ребенок. Вслед за бабкой в помещение заходит медсестра Глаша в строгом платье под горло. У нее такие черные круги вокруг глаз, будто ее кто-то избил изнутри. Пашка смотрит на нее тоскливым собачьим взглядом.
– Дядь Иржи! К вам там целая очередь в коридоре.
Из-за ширмы выходит Новак. Увидев козленка, раздраженно машет руками:
– Я уже сказал, я не коновал! Я скот не смотрю!
– Так ведь что ж мы без козочек делать будем, – причитает бабка, – они ж нас кормят!.. Всех загрызли ночью, один остался козленочек!..
Доктор Новак неохотно осматривает рану на животе у козленка. Мотает головой, морщится:
– Не жилец он. – Новак оглядывает пропитанную кровью бабкину кофту. – Сама цела?
Бабка скорбно кивает и уносит козленка.
– Глаш, кто в очереди ко мне? – сварливо интересуется Новак.
– Там, дядь Иржи, почти все со скотом, есть даже теленок. Без скота только товарищ замполит Родин, жалуется на горло…
– Замполит же вроде в увольнительную уехал, – удивляется Овчаренко. – Майор Бойко сказал, у товарища Родина кто-то умер, вот он и отбыл.
Медсестра, не обернувшись даже на Пашку, опустив глаза, тараторит:
– …Говорит, застудился – шею не повернуть, и глотать не может. Только вы, дядь Иржи, теленка сначала бы посмотрели. У него пол-уха откушено, кровь… – Медсестра, вдруг застыв, вперяет взгляд в койку за распахнутой ширмой. Там, на койке, накрытое с головой мешковиной, лежит чье-то тело.
– Это Деев, Глашенька, – проследив ее взгляд, поясняет Новак. – Я вскрытие произвел.
Медсестра продолжает смотреть на мертвое тело, и глаза у нее больные и мутные, как у раненого козленка.
– Не могу! – говорит она как будто покойнику. – После смерти сердце не бьется. Не могу я ничего сделать!
