– Мы не знаем, где скрывается наш хозяин, – подхватила Нуо. – И не ведаем, как найти вход в Усыпальницу глиняных воинов. Это знала только Аньли, самая старшая из сестер, ее мать, – Нуо изящной маленькой ручкой махнула в сторону Лизы. – Сорок лет назад Аньли указала вход людям. За ее предательство мастер Чжао покарал весь наш род.
– Где сейчас эта Аньли?
Нуо пожала точеным голым плечом.
– Нам откуда знать? Мы изгнали ее из Стаи.
– Значит, вы не можете мне помочь?
– Увы.
– Я не верю.
Нуо скользнула по нему скучающим взглядом:
– Твое право, барон. Ты не веришь нам, а мы не верим тебе. Мы не верим, что твоя вакцина поможет нашим детенышам.
– Что ж, мои слова несложно проверить, – улыбнулся барон. – Рядом с гротом меня уже должен ждать мой слуга с единственной дозой вакцины. Я отдам ее вашей племяннице-полукровке, – Юнгер кивнул на Лизу. – Безвозмездно. Из чистого милосердия. Если средство поможет ее умирающей дочери – значит, я честен. В таком случае я буду рассчитывать на вашу ответную честность. Вы поможете мне найти мастера Чжао и глиняных воинов – а я избавлю от проклятия весь ваш род. Я готов даже стать вашим новым хозяином. Великодушным, в отличие от даоса.
Они вышли из грота. Лама ждал у входа – как и приказано, в облике тигра.
– Дай вакцину, – Юнгер протянул руку ладонью вверх.
Предполагалось, что тигр потрется о его ногу и положит на ладонь ампулу, которую держит в пасти. А потом на глазах у лисичек-сестричек совершит
Тот действительно выгнул спину и совершил переход – но ампулу ему в руку не положил. Идиот. Испортил такой момент.
– Я сказал – вакцину! – раздраженно повторил Юнгер.
Лама поднялся на ноги:
– Вакцины нет, господин.
– Как так – нет?!
Лицо барона, аристократически бледное, побагровело от гнева. Он замахнулся и влепил Ламе пощечину. Дрессировка – чередование поощрений и наказаний. Лама прижал к щеке руку, и на секунду Юнгеру показалось, что в глубине его равнодушных, невыразительных глаз мелькнула тень не раскаяния, но ненависти.
– Ояма-сан сбежал из лаборатории, господин, – склонившись в поклоне, сообщил Лама. – Забрал с собой пленную номер восемьдесят четыре, еще шестерых… и всю нашу вакцину. Убиты двенадцать человек из сотрудников и охраны. Восемьдесят четвертая их убила.
Полукровка села на землю и закрыла лицо руками. Эти твари даже плакать нормально не могут. Как будто фыркают, скулят и хихикают. Барон фон Юнгер посмотрел в рассветное небо. Ему хотелось орать и топать ногами. Хотелось выхватить пистолет и всадить все пули, все до единой, в мускулистое, татуированное тело слуги – все равно он живучий, ничего с ним не будет, – но Юнгер вспомнил его взгляд и не стал. Вместо этого он сделал короткий вдох, затем длинный выдох. И еще раз. И снова. Зловонный кусок речного тумана, которым он подавился, по-прежнему сидел в легких – как облепленное муравьями перышко мертвой птицы.
– Это плохо, – сказал барон хрипло. – Но поправимо. Для всех, кроме полукровки. Ее ребенка мы спасти не успеем. Для остальных мое предложение в силе. Мои ученые воссоздадут вакцину в ближайшее время.
Он посмотрел на белые лица старейшин – под слоем пудры, в узких прорезях глаз клубилась надежда, – сделал знак Ламе и зашагал прочь от грота. Слуга покорно пошел за ним.
– Как звали ту, что сбежала? – спросил барон, когда они углубились в лес.
– Номер восемьдесят четыре.
– Дурак! Мне нужно настоящее имя!
– Ее звали Аньли, господин.
– У нас была старшая из сестер. А мы не знали… – Юнгер вдруг хрипло, зло захихикал.
Как будто внутри его кто-то пощекотал облезлым соловьиным пером.
– …Я, значится, обернулся – а там, едрить твою в бога душу мать, вурдалак! На четвереньках стоит, ебстить его деда в плешь, сам с виду как человек, но не человек! Заросший, патлы длинные, до земли, зубы скалит, а глаза у него, значится, волчьи…
Тьма расступается не сразу. Сначала я слышу голос. По-деревенски уютный, обстоятельный, басовитый, он ведет меня за собой. Как будто я заблудился в чаще, а он знает дорогу. Как будто я ребенок, а он рассказывает мне старинную сказку.
– …Я говорю: да заебись ты триебучим хуем, залупоглазая пиздопроебина, а он как прыгнет – и на меня. Зубами ватник мой, значится, разорвал, когтями по груди полоснул – вон, видишь, борозды какие оставил – и в шею, значится, впился, етить его через семь гробов в сраку…
Я совершаю усилие – и выхожу из темных зарослей забытья. Я вслушиваюсь в слова и понимаю, что текст этой сказки немного странный.
– …А я его топором по спине – хуяк! Ну, он завизжал – и в лес, а топор у него, значится, между лопаток торчит, а ему на этот топор поебать, на то он и вурдалак…
Я открываю глаза. Лазарет. На соседней койке – лесоруб с забинтованной шеей. Это он рассказывает про вурдалака. Не мне, а сидящему у меня в ногах Пашке. Рядовой Овчаренко – слушатель благодарный. Изумленно пучит глаза, кивает, зажимает большой крестьянской лапищей рот.
