– Два.
– У меня сын есть! Понимаешь?! Два годика сыну сегодня…
– Все понимаю, Верный. Но ни к чему тебе жить.
Холодное лезвие врезалось в кожу глубже. Нож едва заметно вибрировал в руке вора. Как будто смычок в ожидании взмаха руки дирижера.
– Один.
– Убьешь меня, Аристов? – тоскливо уточнил Верный.
Полковник медленно свернул карту и сунул за пазуху:
– Нет. Живи, сколько сможешь.
Он сделал знак урке:
– Уходим, Пика.
Тот убрал нож.
– Я… Глеб Арнольдович! – Верный грохнулся на колени. – Спасибо! До гробовой доски не забуду!
– Что ж, это будет недолго, Верный. Ты больше не хочешь жить. Ноль.
Он постоял на балконе, глядя, как полковник и его помощник-урка уходят. Он выкурил сигарету. Снял вечно недосыхающее, вечно сырое это белье. Он сделал петлю и привязал свободный конец бельевой веревки к крюку в потолке. Встал на проломленный, шаткий сундук. С края стола на него смотрела треххвостая золотая лисица-идол.
Жить не хотелось. Он оттолкнул сундук и задергался. Какая разница. Он все равно уже шесть лет как был мертв.
К обеду поток пациенов иссяк. Доктор Новак ушел по вызовам, и она осталась в лазарете одна. Почти одна. Был еще Олег Деев. За ширмой. Под простыней. Со вскрытой грудной клеткой.
Она старалась его не слушать.
– Сестричка… у меня что-то с сердцем… мне вынули сердце…
Она вколола себе дозу морфия, украденную у Новака в утренней суете, и на какое-то время Деев успокоился и затих. Но час спустя из-за ширмы снова послышался его монотонный, ноющий голос:
– Позови майора, сестричка… майора Бойко… скажи, что он мне должен монету…
Она заткнула уши, но это не помогло.
– …пусть принесет золотую, из моей доли… во рту должна быть монета… без монеты не пускает паромщик…
Она сидела на свободной койке, покачиваясь из стороны в сторону, в такт доносившемуся из-за ширмы нытью, и не уходила. В конце концов, кроме нее, его было некому выслушать.
Потом кто-то резко замолотил в дверь, и Деев тут же умолк.
– Лепила есть? – раздался хрипатый голос из коридора. – Человеку плохо!
Она поднялась, поправила сползший на плечи плат и открыла дверь. На пороге стоял сухой, востроносый тип лет под шестьдесят, с заплывшим глазом и татуированными руками. Нездешний, но она уже видела его в городе. Какие-то были у него дела с капитаном СМЕРШ Шутовым. Несколько раз она их встречала вместе.
– Доктора Новака сейчас нет.
– А ты ж сестричка, да? – он улыбнулся нагло и одновременно заискивающе, блеснув железной коронкой. – Я – Флинт. Пойдем-ка со мной на пристань. Худо там старичку…
На пристани, тихо переговариваясь, кучковались люди. Аглая пробралась в центр толпы следом за Флинтом – и увидела Новака, склонившегося над лежавшим на земле человеком. Аглае было его не видно – только фрагмент покрытой водорослями хламиды с маленькими бубенчиками, тихо позвякивавшими на ветру. Тут же, рядом, стояли смершевец Шутов, Пашка и Тарасевич.
– Вот же доктор! – пробормотала Аглая. – Зачем вы меня позвали?
– Так мы вроде… не звали, – растерянно отозвался Пашка.
Она заметила, как Флинт что-то на ухо шепнул смершевцу; тот вздрогнул, но ничего не ответил, только коротко взглянул в его сторону.
– Доктор ему уже не поможет, – Флинт ухватил Аглаю за запястье ледяной татуированной пятерней и потянул к лежавшему на земле. – А вот ты поможешь, сестричка. Он хочет тебе что-то сказать.
Теперь она смогла его разглядеть. Раздутый, посиневший утопленник. Вода вернула его, как когда-то вернула маму. Вода всегда возвращает тех, кого забрала… Черты лица безобразно искажены – но, кажется, азиат. В виске – промытое водами Лисьего озера пулевое отверстие.
Она не успела зажмуриться прежде, чем дрогнули его распухшие, синие губы:
– Меня убили несправедливо. Я не даос. Я не мастер Чжао…
Вместе со словами изо рта его выплескивались струйки мутной воды, кишащей гнойно-желтыми маленькими рачками.
– …Назови им имена моих убийц, дочка…
Вода всегда возвращает тех, кого забрала. Выталкивает их на поверхность. На этот раз она запеленала в рыболовные сети какого-то китайца в лохмотьях, с простреленной головой. Подбросила его рыбакам, как подбрасывают монашкам младенца.
В толпе, обступившей тело, я вижу Флинта; он опускается перед трупом на корточки, заскорузлыми, перепачканными в земле пальцами теребит пришитые к хламиде утопленника колокольчики, с интересом ковыряется в пулевом отверстии на виске. Хорошо, что, кроме меня, ни одна живая душа моего кореша Флинта не видит.
– Кто-нибудь знает этого человека? – мне наплевать, но раз уж я здесь, я должен что-то спросить.
Китайские рыбаки испуганно опускают глаза и молчат.
– Та он нищеброд, на пристани уси дни сидел, милостыню ему кидали, из еды кой-шо приносили… – отвечает за них Тарасевич. Похоже, снайперу искренне жаль старика.
– Товарищ Шутов, позвольте уточнение? – подает голос рядовой Овчаренко.
– Позволяю.
– Он не то чтобы нищий, скорее наподобие ихнего здешнего святого. Отшельник, вроде того.
