Мужики-староверы, понимая неловкость момента, старались на сеновал не глядеть. А глядели вниз, на свинью с разорванной глоткой, которая уже не дышала, но все дергалась и дергалась в луже крови, и никак не удавалось ей умереть, и глаза ее то застывали, как нарисованные, то опять наливались мукой и болью.
Ермил резко сдернул с плеча ружье и навел ствол на Горелика. Обе бабы, Танька и Марфа, хором завыли. Горелик не шелохнулся.
– Ты, Ермил, в красноармейца-то при нас не пали, – вытаращившись так, будто впервые в жизни видел ружье, предостерег Капитоныч. – А то ж мы все сядем. Это ваши дела, семейные. Это без нас.
Ермил, рыкнув, опустил ствол и выстрелил в свинью – та, наконец, застыла.
– Он свинье этой шею перекусил и кровь пил, – словно вдруг разбуженный выстрелом, сообщил лейтенант. – Я в него стрелял. А ему хоть бы хны. Сбежал.
– Кто, оборотень? – быстро уточнил Капитоныч.
Горелик кивнул. Староверы дружно перекрестились.
– Дети! – охнула Марфа. – Они за калиткой играли! – Она выскочила во двор.
– Даст Бог, детишек невинных нечисть не тронет, – без уверенности сказал Капитоныч. – А ты, товарищ, лучше иди отсель, от греха, – посоветовал он лейтенанту.
– Иди, Славка, иди, вот правда, – судорожно закивала Танька.
Лейтенант натянул штаны, спрыгнул с сеновала, с вызовом оглядел мужиков:
– Я уйду. Но если хоть один волос… с ее головы… все сядете, ясно?
Горелик переступил через мертвую свинью и под мрачными взглядами мужиков пошагал прочь. У выхода из хлева на секунду остановился:
– Вы не думайте. Я на Таньке женюсь.
Побагровев лицом, Ермил рванулся было за ним, но Капитоныч взял его за рукав:
– Погодь, Ермил. Это все потом. Сейчас нам с нечистью надобно разобраться. Ты что ж, останешься в стороне, когда эти твари пришли в твой дом, убили твой скот? Разуй глаза, погляди!
Ермил покорно уставился на свинью, мучительно силясь собраться с мыслями и протрезветь. Из шеи свиньи был вырван целый кус мяса – так что оголились жилы и кость. Ему стало тошно. В желудке муторно шевельнулся и больно двинулся наверх, к глотке, непереваренный, пропитанный самогоном и желудочным соком изюбрь.
– Сыно-о-чек мо-о-ой! – завывая, влетела в хлев Марфа. – Сыночка нашего, Прошечку, в лес утащи-и-и-или!
– Кто утащил?
Предчувствуя ответ, мужики принялись суетливо креститься.
– Тварь адская, богопроти-и-ивная! – на одной невыносимо высокой ноте проголосила Марфа. – Я видела! Ви-и-и-дела! Догнать не смогла! Ухватила только за космы-ы!
Продолжая подвывать, она раскрыла перепачканную в тесте ладонь и показала измазанный кровью клок серой звериной шерсти, спутанной с русыми, человечьими волосами. Мужики отшатнулись.
– Помоги Господи! – проблеял староста Капитоныч.
Ермил отвернулся, согнулся пополам и исторг из себя душившее его мясо и самогон.
– А ты лицо его видела? – спросила вдруг Танька. – Лицо оборотня?
Подвывая все громче, Марфа мотнула отрицательно головой.
– А я лицо видела, – глухо сказала Танька. – Это Андрон пришел с того света. Он теперь не такой, как раньше. На четвереньках. Косматый…
– Ты что несешь, сука?!
Ермил сдернул Таньку с сеновала, замахнулся, чтобы ударить, но вдруг передумал. Отшвырнул ее наземь, к мертвой свинье:
– Андрона убили. Нож в спину воткнули. Особист это видел. Ныне мой брат у Бога. А ты, проблядовка, подстилка армейская, не смей своим грязным ртом марать его имя!
– Помстилось ей, дуре, ибо живет во грехе, – со знанием дела покивал Капитоныч.
Танька тихо скулила, прижавшись животом к свиной туше.
– Охоту хотели? – Ермил обвел присутствующих бешеным взглядом. – Так я возглавлю охоту. За сына моего всех тварей до одной перебью.
Из-за двери аристовского номера доносился голос Вертинского – ненавистный, комариный, жеманный, путающийся в патефонном треске, как в паутине.
«В последний раз», – подумал Силовьев. Он слышит этот голос в последний раз. Еще немного, и он с наслаждением сломает эту пластинку – после того, как сломает ее владельца.
А потом он возьмет и Кронина. Сам возьмет, лично. И – в Москву. В Москву, в Москву, а там – повышение, личный кабинет на Лубянке. Он возьмет, пожалуй, тот, что занимал Аристов: и привык уже, и вид на город хороший. Лейтенантика этого, Базанова, с собой в Москву заберет – чтобы был при нем сразу преданный, благодарный, порядочный человек.
