Она оглянулась. Ее тело по-прежнему лежало на кане.
– Я что, умерла? – спросила Настя и показала на кан. – Она умерла?
– Она просто спит, – ответил Додо. – И ей снится, что человек внутри нее умер. А жив только зверь.
– Почему у нее в руках деньги?
– Такая традиция у вас тут была в Маньчжурии, – ответил Додо. – Когда человек умирал, ему в руки клали монеты, чтобы он отдал их паромщику – как плату за переправу. За переход души на ту сторону. На самом деле нужна только одна монета, и лучше класть ее в рот. Но и так тоже можно. А зеркала завешивали, чтобы душа не попыталась переплыть на ту сторону одна, без парома.
– А почему у нее связаны ноги?
– Чтобы душа не увлекла за собой и тело. До положения в гроб покойнику ограничивают свободу перемещений.
– А почему в моих туфельках пепел?
Додо не ответил.
– Мне страшно, – сказала Настя. – Очень страшно, Додо.
– Если хочешь, я ее разбужу, – охотно предложил он. – Чтобы ей не снились такие страшные сны.
– Да, очень хочу!
– Тогда нам надо с тобой поменяться. Ты тут пока поиграешь со своей кошкой, а я там все сделаю. Давай, моя девочка. Иди сюда через зеркало.
– А это больно?
– Нет, просто немного холодно.
Она кивнула, зажмурилась и прошла через зеркало, на секунду сама превратившись в ледяное, покрытое амальгамой стекло.
На той стороне не было кошки Мими. Там было пусто. И абсолютно темно.
Он шагнул в ее сон через зеркальное ледяное стекло, содрогнувшись, когда этот лед на секунду соприкоснулся с его желудком и сердцем.
Первым делом он вытряхнул из красных войлочных туфелек пепел: обувь с пеплом ставят в изголовье того, кто видит страшные сны, – он совсем не хотел, чтобы она вдруг догадалась, что спит.
Он забрал из ее ладоней монеты. Потом развязал веревку, стягивавшую ноги.
– Вставай, – сказал Юнгер. – Только не просыпайся. Мне нужна твоя помощь.
Она медленно встала.
– Я развязал тебя, а ты за это развяжешь меня. Это ясно?
Она кивнула – безразлично, покорно.
– Ты выйдешь из комнаты, освободишь человека, который сидит на полу в столовой. Потом пойдешь куда хочешь. Через четверть часа проснешься. Приказ понятен?
Настя кивнула снова.
– А-а-у-у-у-м-м-м… – промычал Юнгер и проснулся от звука своего голоса.
Сомнамбула как раз перерезала на нем веревку кухонным ножом. Закончив, она вынула у Юнгера изо рта кляп и двинулась к выходу – в ночной рубашке, не выпуская из руки нож. Перешагнула через храпевшего на выходе из харчевни солдата и пошла прочь.
Барон поднялся, размял затекшие руки и подобрал автомат, валявшийся в ногах у красноармейца. Прицелился было в голову – но раздумал: неблагородно убивать пьяного, спящего черным, мертвецким сном. Он развернул автомат и врезал красноармейцу по затылку прикладом. Тот даже не застонал – только сполз по дверному косяку еще ниже…
Антон фон Юнгер вышел во двор и полной грудью вдохнул сырой, вечерний осенний воздух. Увидел, как сомнамбула бредет по дороге вдоль полуразрушенных фанз по направлению к лесу. Если во сне она не станет углубляться во мрак – через четверть часа проснется. Но, к сожалению, судя по атмосфере и сюжету этого сна, девочка все равно не жилец. Такие сны снятся тем, кто уже на пороге.
– Та яки таки оборотни? – громогласно, но беззлобно прогудел Тарасевич. – До дому идите, хлопцы! – он оглядел мужиков, толпившихся у оружейного склада.
Было их десятка четыре с гаком, с керосиновыми фонарями и факелами, вооружены кто охотничьими ружьями, кто вилами и дубьем.
– А такие оборотни, что прошлой ночью скот наш подрали! – визгливо отозвался дедок с козлиной бородкой. – А сегодня Ермилова сына в лес утащили!
– Нам не верите, вон его спросите про оборотней! – Ермил кивнул на Горелика. В свете факелов бледное лицо лейтенанта с буратинистым длинным носом казалось деревянным, бескровным.
– Тут и правда есть оборотни, – прошептал лейтенант. – Я одного видел.
– Ты шо городишь, Слав? – выпучил глаза Тарасевич. – С глузду съехал?
Сапер Ерошкин скорбно прицокнул языком и покачал головой:
– Вот так и ебнемся тут, один за другим, в этой забытой богом дыре…
– Иди проспись, лейтенант Горелик! – взревел майор Бойко, до сих пор молчаливо и мрачно куривший в сторонке. – Идите все проспитесь! А ну вон с площади!
– Мы не уйдем, майор! – надсадно заорал Ермил. – Раздайте люд
– И взрывчатку! – послышалось из толпы. – Бесью нору заминируем!.. Подорвем!.. Лес зачистим!.. Айда с нами на охоту, бойцы!.. Покажите, что вы с народом!
Майор Бойко выплюнул окурок и размазал по брусчатке ботинком:
– Отставить охоту! Всем приказываю отступить от здания штаба и разойтись! В противном случае мы откроем огонь!
Мужики в толпе зашумели.
– Значит, вот оно как, майор! – ощерился Ермил. – В нас будешь стрелять? В народ? А я думал, ты только баб деревенских горазд науськивать, чтоб по особистам палили…
– Огонь! – рявкнул Бойко.
Десантники оторопело уставились на него.
– Товарищ майор, – примиряюще забубнил Тарасевич. – Не надо огонь. Це ж дурни, а не враги!
