Майор Бойко подошел к ним с Прошкой и обнял обоих левой рукой – той, что без пистолета. И тогда, беззвучно плача и вздрагивая, они уткнулись ему в живот.
– Я икать перестал, – счастливо пробормотал Прошка. – Вы стр
– Да не стоит, – ответил Бойко.
Что-то в голосе его, безучастном и ровном, смутило Настю. Она хотела отступить на шаг от майора, но он прижимал ее к себе рукой крепко, не давая ни отстраниться, ни запрокинуть лицо.
– Ты, пацан, иди, – все так же отрешенно сказал майор и выпустил из объятий одного Прошку.
Она почувствовала прикосновение металла к виску и почему-то не поняла, горячий он или холодный.
– Вы не думайте, я не такой, – он вдавил пистолетное дуло ей в кожу. – Я не обижаю детей. Просто мне должны вернуть кое-что. Ты иди, найди ее мать или дядю Шутова. Скажи, чтобы он отдал мое золото. И все будет у нас хорошо. И я ее отпущу.
– Товарищ Шутов, то, что я заснул на посту и упустил пленного, прошу считать непростительным!
Рядовой Овчаренко пытается стоять по стойке смирно, но его заметно шатает; на затылке волосы в запекшейся крови – это Юнгер его ударил. Вокруг глаза наливается сизо-лиловое кольцо синяка – это ударил я.
– …За случившееся готов понести наказание по всей строгости. Полагаю, вам надо меня расстрелять.
Я смотрю в его ясные, полные раскаяния глаза: левый сильно припух и слезится, и от этого кажется более виноватым, чем правый. Злость проходит. Остается только усталость. Я говорю ему:
– Ты совсем дурак, Пашка.
– Так точно, товарищ Шутов.
– Иди отсюда.
– Куда мне? На гауптвахту?
– Просто иди. На глаза мне больше не попадайся.
Он уходит, а я склоняюсь над чаном с китайской водкой. На дне лежит свернувшаяся в кольца змея с разинутой пастью. Ее положили сюда живой, и перед смертью она выпустила в чан весь свой яд.
– Товалищ Шутов хотить ханшин? – папаша Бо приносит стакан.
– Скажи, Борис, сколько нужно выпить этой бурды, чтобы пришло избавление? – я наблюдаю, как он зачерпывает кристальную жидкость. – Хотя бы на один вечер.
Я не рассчитываю на ответ, но он так внимательно на меня смотрит, как будто и впрямь рассчитывает пропорцию.
– Один стакан избавит от боли здесь, – он трогает себя в районе солнечного сплетенья.
Я говорю:
– Ты не понял, Борь. У меня не болит живот.
– Нет, не зивот! Не зивот… – Он морщит лоб, как ученая обезьянка, похоже пытаясь вспомнить какое-то слово, и вдруг лицо его разглаживается. – Душа! Пить ханшин – не болеть душа!
Я выпиваю залпом, до дна – и выхожу на воздух. Закуриваю.
– Дай на затяг, – хрипатый голос Флинта из-за спины. – Или брезгуешь?
Я не оборачиваюсь:
– Флинт, тебя нет.
– Тебя, Циркач, тоже завтра не будет, если не свалишь. Давай, докуривай, чемодан с золотишком бери – и рви когти.
– Сначала отыщу Юнгера.
– Да на хера?! Он же ясно сказал: жену твою уморили.
– Я должен знать, как она умерла. И за нее отомстить.
В который раз за сегодняшний день я представляю себе вонючий клубок обнаженных, распухших тел, в который туго вплетено ее неузнаваемое, безобразное тело. На этот раз картинка кажется привычной и почти выносимой – папаша Бо не обманул, его змеиная водка действует как наркоз.
– Да у тебя, смотрю, большие планы, Циркач.
Флинт проходит через меня насквозь, обдав картофельной сыростью погреба, встает напротив, запихивает в полуистлевший рот пальцы и вдруг свистит. Его свист – как протяжный, низкий звук горна, и на него из тьмы выходит лохматый пес с разорванной глоткой и застывшей оскаленной пастью. Я узнаю его: тот самый Шарик, что околачивался в лазарете и недолюбливал Бойко.
– Собачку вот завел себе, – вор ласково гладит синей рукой окровавленные ошметки шкуры у пса на загривке. – И кличку придумал – Сколл. В день Рагнарёка Сколл должен схавать луну.
Пес запрокидывает окоченевшую морду к полной луне, но вместо воя издает стрекочущее шипение.
– …Слышь, Кронин. А ты точно из-за жены из этой дыры все никак не вылазишь? Я тут подумал – может, дело вообще в другой телке? Пизда у нее сладкая, да? Как мед…
Он облизывает синие губы раздвоенным языком, и в животе у меня становится горячо и щекотно от отвращения и похоти, и на секунду я вспоминаю, какая она на вкус и как она пахнет
– Только она ведь конченая. Стукачка. А вот и она, Циркач. Знаешь пословицу: вспомнишь черта…
Он исчезает, не попрощавшись, – и вместе с ним его мертвый пес.
Я вижу Лизу. Она бежит ко мне мимо остовов сгоревших фанз, и ее длинные волосы, разделенные надвое ветром, развеваются, как черные крылья. Я отворачиваюсь и иду прочь.
Она бежит за мной. Догоняет. И встает на колени.
Она говорит:
– Умоляю, помоги моей Насте! Отдай за мою девочку золото.
Андроша бежит на четвереньках, а охотники за ним следом. Но он быстрее и сноровистее, чем они. Когда-то Андроша тоже был не зверь, а охотник. Поэтому он знает, как загоняют дичь, и делает все по-своему. Андроша бежит не туда, куда они ждут.
– Вот же хитрая какая тварь, нечисть! – слышит он за спиной.
