Мы идем по лесу – я и женщина, которая меня предала. Я несу чемоданчик с грязным, пр
– Таких, как мы, в Китае зовут хулицзин. Ты что-то слышал об этом?
– Мне кто-то рассказывал, но я не помню, кто именно, – мой голос кажется мне чужим, как будто не я, а кто-то, кого я забыл, говорит с этой женщиной. – Лисы-оборотни. Никогда не стареют. Питаются жизненной силой мужчин. Местное суеверие. Сказка.
– Теперь ты тоже в этой сказке, Максим. Я предавала тебя, потому что должна была спасти свою дочь, – она задирает голову и смотрит на полную, в зените, луну. – В обмен на информацию о тебе Юнгер обещал вакцину для Насти. Без этой вакцины она не переживет превращение.
Я говорю ей:
– Врешь.
Но я вижу, что она искренне верит в эту глупую сказку.
– Люди беспомощны, – она все смотрит и смотрит на сияющий диск луны. – Без клыков. Без когтей. Без шерсти. Люди медлительны, потому что ходят на двух ногах. Их бессилие уравновешивается только их злобой. Дикой злобой, которой нет у зверей. Никакому зверю не придет в голову взять в заложники чужого детеныша… Ты идешь слишком медленно. Максим, ты идешь слишком медленно, а времени нет. Дай мне золото. Я пойду первой.
Это так нелепо, что мне хочется обнять ее – наивную, жалкую.
– Ты действительно веришь, что умеешь двигаться быстрее других людей?
– Слово «других» тут лишнее. Я умею двигаться быстрее людей, – она вдруг опускается на четвереньки. – Поставь на землю чемодан и отвернись. Не смотри.
Я делаю, как она просит.
За спиной я слышу короткий, утробный стон. И в ту же секунду ветер приносит знакомый запах. Запах погреба и увядших цветов. Вероятно, где-то рядом в лесу только что умер зверь…
Я выжидаю еще секунд пятнадцать и оборачиваюсь.
Нет ни чемодана, ни женщины.
В темном месиве палых листьев, в осенней грязи, запрокинув острую морду к луне, валяется золотой идол – лисица с двумя хвостами.
Лиза вынула ее из чемодана и оставила мне. Или она просто выпала.
– Вакцина готова? – Старшая Мать переводит тревожный взгляд с ампул на своды грота, как будто видит через толщу камней полную луну. – У нас мало времени! Отвечай!
Он понимает ее по движению губ. Он больше не слышит звуков.
И голоса у него больше нет.
Он говорит в своей голове:
Зверю становится болью. Он опускается на четвереньки и выгибается в судорогах, выгибается в пот
Старшая Мать набирает в шприц содержимое ампулы, а он пятится от нее и дрожит, и соски его каменеют, и он чувствует вкус молока и железа на языке.
– Ты боишься? – спрашивает Старшая Мать.
Она вводит ему вакцину за миг до того, как молоко превращается в новую кровь, и глаза его застывают, словно вдруг наполнившись янтарной, вязкой смолой. И он больше не может вдохнуть, но, пока его сердце бьется, он лижет Старшей Матери руку. А потом умирает. Зверь умирает.
А самурай остается.
И он втягивает в легкие воздух, как будто вынырнул со дна ледяного Лисьего озера, и глаза его снова живые и карие.
– Твоя вакцина работает, самурай.
Невидимый колокол монотонно и убаюкивающе гудит на ветру – как будто заботливо отбивает ритм колыбельной для девочки и ее матери, которые стоят, обнявшись, на мине.
Я смотрю на девочку. К запястью Насти привязана веревка, другой ее конец – в левой руке у майора Бойко.
Я смотрю на Бойко. В правой руке его пистолет. У ног – раскрытый чемодан. Он смотрит на грязное золото и скалится, как собака, откопавшая сладкую падаль и охраняющая ее от посягательств других членов стаи.
Я смотрю на Лизу. Она голая. Смятое платье валяется на земле, как сброшенный кокон. Босой ногой она мягко прижимает к темно-зеленой мине дрожащие детские стопы – чтобы Настя нечаянно не отпустила вжатый взрыватель.
– Ты не подумай, Кронин. Я ж не ты, меня ведьмы не возбуждают, – он наконец отрывается от своей добычи и переводит на меня и взгляд, и дуло ТТ. – Она разделась, чтоб я видел, что она безоружна. И ты давай, отсегни кобуру. Брось сюда. Теперь вторую пушку, я ж тебя знаю. Гимнастерку задери. Вертанись! И чтоб без глупостей. Мина разгрузочного действия. Если дерну за веревочку…
– Знаю.
– Если дерну за веревочку – сдохнут обе. Теперь руки за голову.
Я выполняю все, что он говорит. Чугунный колокол отбивает ритм колыбельной, которую я как будто знал, но забыл. Настя всхлипывает, и Лиза принимается тихонько ей напевать:
– А ну заткнись! – рявкает Бойко. – Здесь не все, – он кивает на чемодан. – Я жду.
