– Отпусти их, и я отдам все.
Он смеется – отрывисто и хрипло, как будто лает:
– Ты будешь мне условия ставить, гнида?
Он натягивает веревку.
– Максим… Отдай ему… – шепчет Лиза.
Я очень медленно приближаюсь к майору и кладу в распахнутый чемодан лисицу-идола. Он смотрит на нее, потом на меня. И снова скалится.
– Давай последнюю.
– Что последнюю?
– Золотую лисицу, чо. Их было три. Одна в чемодане. Другую ты положил. Гони теперь третью. За дурака меня держишь?
Я молчу. Я осторожно смотрю на Лизу. Пытаюсь понять, где третий золотой идол. А она тихонько поет:
– За дурака я тебя, майор, не держу…
Я закрываю глаза и не думаю ни о чем, позволяю тьме сложить слова колыбельной в мозаику других смыслов. В колыбельной всегда есть другие смыслы…
…В колыбельной всегда есть угроза. Предупреждение. О чем она меня пытается предупредить? Не кричи, не плачь… Не делай резких движений. Усыпи бдительность. Открыта дверь. В дом явится зверь… К нам кто-то придет. Кто-то, кого не ждут. Если ты не уснешь в срок… Кто-то придет. Моя задача – потянуть время.
– …Ты не дурак. Ты, майор, подлец.
– А ты мне даже нравишься, Кронин. Совсем меня не боишься. Совсем не боишься смерти. Ты ж сам понимаешь. Не могу я тебя… такого… у себя за спиной оставить. А вот девок твоих, перевертышей, как обещал, отпущу. Все по-честному будет. Давай сюда идола. А то я за веревочку дерну.
– Перевертыш тут только один, майор. Это ты… – говорю безмятежно.
Он смотрит на меня завороженно. Как тигр на дрессировщика, сующего голову в его раскрытую пасть. Нет лучшего способа усмирить взбешенного хищника, чем безмятежность. Если ты безоружен и при этом спокоен – значит, сила на твоей стороне. Зверь не станет нападать, пока не выяснит, в чем твоя сила.
– …Говорят, ты не всегда таким был. Но теперь… – я ловлю его взгляд. – Ты украл у своих. Ты предал своих. Ты убил своих. Ты поставил на мину ребенка и женщину. Ты больше не человек.
Он по-прежнему на меня смотрит, и я вдруг понимаю, что, пока я говорю размеренно и спокойно, низким голосом – с хищниками нужно говорить низким голосом, – и пока я сам смотрю на него, и пока она поет колыбельную, он не в силах отвести взгляд. Он находится в моей власти.
– Разве это свои, капитан? – говорит он тяжело, монотонно, как будто спит. Он зовет меня капитаном, как будто не помнит, кто я. – Кто свои?.. Стукач Деев?.. Или стукач замполит?.. – он опускает левую руку, ослабляя натяжение веревки. – Или те, кто тебя в лагерях гноили?..
Я смотрю на него неотрывно, но замечаю боковым зрением, как, продолжая петь, Лиза быстро перехватывает веревку и наматывает несколько витков на ладонь. Если Бойко дернет теперь – он дернет сначала ее.
– …Не стыди меня ребенком… Ты сам виноват, капитан… Я тебе предлагал свободу… а ты хочешь подохнуть в этом проклятом месте… как цепной пес…
Где-то слева в темноте хрустит ветка. Машинально перевожу туда взгляд – и тут же упускаю майора. Он вдруг дергается всем телом, как огромная рыба, сорвавшаяся с крючка, и веревка, ведущая к мине, резко натягивается. Лиза ее удерживает.
– А ну быстро идола мне вернул! – орет Бойко. – До трех считаю и дергаю! Раз!
– У меня с собой его нет, – я стараюсь звучать спокойно, но голос срывается.
– Где он?! Два!
– Он у меня, – раздается голос оттуда, слева, где хрустела сухая ветка.
Это голос Ермила. Он идет к нам. На плече у него двустволка. Он сжимает золотую лисицу с тремя хвостами мертвой черной рукой.
– А ну ружье бросил! – щерится майор Бойко.
– Я держу! – кричит Лиза.
Ермил снимает с плеча ружье – но не бросает, а, выронив лису и неловко прицелившись, палит в Бойко. Тот издает звериный, нутряной крик гнева и боли, и отпускает веревку, и сгибается пополам, и тоже стреляет, и роняет ТТ – а Ермил застывает и глядит на Лизу и Настю слезящимися глазами, как будто они его ослепляют. А потом он опускается на колени. Как будто обнаженная женщина и прижавшаяся к ней девочка – его золотые идолы и он молится им в кумирне.
Я подбираю свой револьвер и шагаю к Бойко. Я опрокидываю его на землю ударом ноги. Я приставляю дуло к его виску – а Лиза кричит:
– Нельзя убивать в кумирне! Богиня смотрит! Богиня тебя не простит! Пусть забирает грязное золото и идет! Он все равно уже проклят! Он все равно получит свое! Но без тебя! Не твоими руками, Максим!
