Лисьи броды полностью

– Нет! Пускай она объяснит! – вмешалась Нуо. – Что ты там бормочешь про вакцину и человека, отступница?

– Ты всегда была… моей любимой сестрой, Нуо… ты заботишься о стае… думаешь о традициях… не то что они… От вакцины ваши дети… станут просто людьми… Это ли… не позор?

– Это позор, – согласилась Нуо. – Уж лучше мы просто вымрем.

– Идиотка, – оскалилась Биюй. – Хорошо, что ты младшая и ничего не решаешь. Лично я не собираюсь вымирать. Я хочу рожать детенышей. Кормить их грудью. Петь им колыбельную. А не вытравливать их в зародыше ядовитыми травами.

– Сделай нам вакцину, Ояма, – кивнула Тин.

Она повернула нож в животе сестры – три неспешных движения против часовой стрелки, – и отступница захлебнулась визгливым, отчаянным лисьим смехом и кровью. Нуо заскулила, зажмурилась, выронила кувшин и сделала переход – одновременно с отступницей.

Они стояли по обе стороны решетки, две треххвостые лисы. Та, что в клетке, – с зажатыми в капканах задними лапами, в луже крови. Другая – нелепо высовывая нос из-под влажного, воняющего падалью халата, который не успела скинуть до перехода.

– Удивительно, как можно настолько не контролировать свое тело? – Биюй сдернула с нее халат, отшвырнула в сторону и брезгливо обтерла руку о подол. – Хорошо, что мы не разрешили ей надеть платье из тонкого шелка, оно бы сейчас порвалось.

– Ничего удивительного, – отозвалась Тин. – В момент слабости становишься тем, кто ты есть на самом деле, – загнанным зверем.

не смотри на них, Нуо. они тебя презирают

Голос крови. Древний язык Первородных. Когда две лисы одной крови, они могут объясняться без слов.

не смотри на них. смотри на меня

Нуо подчинилась. Когда две лисы одной крови, младшая подчиняется старшей.

– я всегда тебя любила и уважала. ты помнишь?

– я помню

– мне так жаль, что твой детеныш не выжил. прости меня, милая

– я прощаю

– мне известен древний ритуал передачи старшинства. отпусти меня на свободу – и я сделаю тебя Старшей Матерью

– как же я отпущу тебя? сестры сильнее меня

– сейчас придет помощь

Она осторожно гладит клинок катаны, которую я хранил в сейфе. Она говорит:

– Это древний меч, но против трех сестер его мало. Мы победим, только если ты явишь силу.

Она говорит:

– В тебе точно есть эта сила.

Она говорит:

– Ты просто забыл, как ей управлять.

Она говорит:

– Не спорь. Я видела, как ты держал взглядом Бойко. Я чувствую, как сейчас ты держишь взглядом меня.

Она говорит:

– Мы зовем таких, как ты, у-чжу – колдун-заклинатель. У-чжу умеет подчинять себе зверя.

– А человека?

– В каждом человеке есть зверь.

Она говорит:

– Ты должен удерживать самую сильную, ее зовут Тин. Смотри на нее, только на нее – ни на кого больше.

Она говорит:

– Нам надо спешить. Там происходит плохое.

Я ускоряю шаг.

– Откуда ты знаешь, что там происходит?

Она отвечает:

– Моя мать говорит со мной голосом крови. Но голос слабеет.

И мы заходим в Грот Посвященных и спускаемся все ниже и ниже по подземному лабиринту сырых коридоров. Здесь пахнет как в штольне.

Она ведет меня за руку. Она видит во тьме.

И мы заходим в пещеру, и на секунду я слепну от света.

Она говорит:

– Не смей! Открой глаза и смотри.

Я не смотрю на истекающую кровью лисицу в бамбуковой клетке. И на другую лисицу, скулящую подле. Я не смотрю на закованного в цепи японца. Я не смотрю на китаянку в желтом шелковом платье. А я смотрю слезящимися глазами только на ту, что сильнее прочих, – она скалит зубы, как зверь, и взгляд у нее как у зверя, и она шепчет мне:

– У-чжу…

Она пытается отвернуться, но я не пускаю. Это оказывается сложнее, чем в цирке, сложнее, чем с тиграми или львами, но принцип, в сущности, тот же: смотреть в глаза нужно так, будто ты охотник – и целишься в зверя. Тогда зверь замирает.

Так мы стоим друг напротив друга, я и скалящаяся женщина в красном шелковом платье. И я смотрю только на нее.

Я не смотрю на то, во что не могу поверить.

Я не смотрю на женщину в желтом – как она встает на четвереньки, и умирает, и рождается вновь лисицей с тремя хвостами.

Я не смотрю на ту, которая меня целовала, ту, чьи руки я грел, ту, которая смеется от злости и которая пахнет лесом… Я не смотрю, как она перестает быть человеком и как вгрызается той, другой, в глотку.

Я не смотрю, как к ним присоединяется та, что скулила.

Я не смотрю, как японец берет свой меч и замахивается. Не смотрю, как брызжет на стены кровь. Не смотрю, как смерть рисует на отрубленной лисьей голове глаза из стылого янтаря.