Он потянулся губами к ее губам – не к тем, что раскрываются, чтобы дышать и говорить, есть и пить, но к тем, что в скользкой темноте разбухают и раскрываются от совсем иной жажды. Тогда она повторила, что нечиста, но он сказал:
– Неважно. Люблю твой запах. Ты пахнешь лесом.
Она сдалась, но решила ничего у него не брать. Пыталась не допустить, не испытывать, а лишь имитировать наслаждение, но оно перетекло в нее из его горячего рта, и захлестнуло, и она перестала сопротивляться, и зверь внутри нее распахнул голодную пасть, и, заскулив, она оттолкнула его и тут же пристроилась сверху на четвереньках, и в скользкую пасть – не в ту, что стонала и скалилась, а в ту, что с чавканьем стискивала его глубоко внутри, – излился его густой и теплый, прозрачно-белый, как рисовый отвар, как пар над рисом, жизненный сок.
Ци – иероглиф из двух частей: разбухшая рисинка и ее испарения.
Сюэ – иероглиф, похожий на прутья клетки. На самом деле он изображает сосуд, в который стекает кровь жертвенного зверя.
Ци и сюэ забрала она у мужчины, который принес ее дочь на руках домой. По светлой циновке растеклись его семя и кровь, тут же хлынувшая из носа.
Она с тоской сказала:
– Это из-за меня.
– Ну что за чушь, – он вытерся рукой и беззаботно изучил измазанную красным ладонь. – Ты тут ни при чем. Переносица всегда была моим слабым местом, я даже…
– Нет. Это все я. Мы больше никогда не должны с тобой делать… это.
– Делать что? – он улыбнулся по-мальчишески и как-то вдруг очень счастливо. – Давай, произнеси это вслух – что мы с тобой делаем?
– Мы делаем ай.
– Ай? – Кронин расхохотался, и из носа снова брызнула кровь. – Какое детское слово.
– «Ай» по-китайски значит «любовь», – сказала Лиза, а он перестал смеяться и ничего не ответил: он явно не ожидал услышать от нее это слово и вряд ли был готов это слово с ней разделить. – Такие, как я, забирают у мужчин их силу… и жизнь.
Он усмехнулся, на этот раз без всякого ребячества:
– Многие пытались забрать у меня силу и жизнь. Как видишь, не справились. – Он оглядел ее насмешливо, но все-таки с нежностью. – Не думаю, что ты опаснее их.
– Я очень опасна, Максим, – она надела халат, потому что стало вдруг тоскливо и неуместно оставаться рядом с ним обнаженной. – Я не хочу тебе зла. Но это моя природа… Ты что, не веришь?
Он промолчал.
– После всего, что ты видел, после того, что случилось с Настей… Как ты можешь не верить? Не чувствовать?!
– Я просто уже не знаю, во что я верю. И что я чувствую, – сказал Кронин глухо. – Еще недавно все было предельно просто. Казалось, я не чувствую ни-че-го. Казалось, из меня кто-то вынул душу. Я жил как будто за кого-то другого, как будто я уже умер. Но я надеялся… я верил, что найду мою Лену – и жизнь вернется ко мне вместе с ней, и все станет как раньше…
Она отодвинулась от него. Лена. Такое нежное имя. Такое светлое. Должно подходить блондинке. Его блондинке. Его жене.
Она засмеялась – звонко и высоко, а он сказал:
– Ты смеешься не как другие. Не когда тебе весело, а когда ты напугана или зла.
Она ответила:
– Просто это вообще не смех. Лисица издает такие звуки, когда чует угрозу. Она так защищается.
– Тебе нужно от меня защищаться?
– Ты отдал мне свое семя, а теперь рассказываешь, как тоскуешь по другой женщине. Конечно, мне нужно от тебя защищаться.
– Не нужно, Лиза…
Он посмотрел ей в глаза, и она почувствовала, как губы – не эти, которые она до боли сжимает, а те, что спрятаны, – снова раскрываются для него.
– …Я не нашел жену. А нашел – тебя. И Настю. И ничего не стало как раньше, но все же… Теперь я снова живой. Понимаешь, Лиза? Живой!
Когда ее губы опять набухли и стали скользкими, когда голодная пасть начала раскрываться снова, она сказала – против собственной воли, только чтобы заткнуть эту пасть:
– Ты все еще хочешь найти жену?
Он отвернулся.
– Какая разница, раз это невозможно.
– Возможно.
Он поднял на Лизу изумленный, но полный надежды взгляд – и голодная пасть внутри нее тут же захлопнулась, тоскливо и больно, будто прокусив зубами кишки.
– Когда я просила тебя спасти мою дочь, я обещала сделать для тебя что угодно. Поэтому я…
– Ты знаешь, где она?!
Он вскочил – высокий, голый, сильный, нелепый. Засохшая кровь под носом. Засохшая слизь, ее и его, на мошонке. Знак ван в пушистой поросли на груди. Клеймо хозяина стада на породистом вожаке.
– Где моя Лена? – повторил он громко и требовательно. Как будто он – хозяин, а она его дрессированный зверь. Возможно, так и есть? Она опять засмеялась. И сказала сквозь смех:
– Я знаю, где моя мать, Аньли. Она была пленницей в «Отряде-512». И знаю, где японец, который истязал мою мать, а потом полюбил. Наверняка они что-то расскажут про
Она специально выделила голосом слово «твою» – подчеркивая обиду и почему-то надеясь, что он это слово возьмет обратно, оспорит, – но он только кивнул и стал одеваться.
– Где я могу их найти, Аньли и японца?
– В убежище, которое оказалось капканом.
– Прекрати говорить загадками.
