Пика вдруг метнулся в дальний конец святилища – и вернулся с двумя старинными шлемами; один нахлобучил на себя, другой протянул Аристову:
– Надо надеть. Камни будут падать. Могут ранить начальника.
Аристов завороженно оглядел шлем.
– Я никто, – бесстрастно сообщил Пика, дождавшись, когда полковник наденет шлем. – Я делаю как хочет начальник.
…Когда грохот булыжников стих, а пыль немного осела, Аристов посветил фонарем в открывшийся в проломе обширный пещерный зал. Встревоженные шумом и светом, под потолком метались летучие мыши. На каменном же полу, на всем его протяжении, уходя вдаль и теряясь в безразмерных сумерках, стояли шеренгами глиняные воины в полном обмундировании.
Полковник Аристов широко раскрыл рот – и дико, повизгивая и всхлипывая, захохотал.
– Я делаю… как хочет… начальник… – давясь этим смехом, содрогаясь всем телом, повиснув на плече Пики, повторял Аристов. – Как хочет начальник!.. Нет, ты подумай, Пика! Начальник!..
– Пика подумал. Пика не понимает… шутку, – опасливо признался Пика.
– Ты открыл Усыпальницу терракотовых воинов, – простонал сквозь смех Аристов. – По легенде, она скрыта от глаз непосвященных, – он, наконец, отсмеялся. – Посвященные же знают слова, открывающие скрытое… – Полковник посмотрел в пустое лицо вора. – Это как пароль, понимаешь?
– Нет, начальник.
– Ты угадал пароль, Пика. Я, конечно, сомневаюсь, что в древнем китайском оригинале было слово «начальник». Скорее, «хозяин» – ван. Но ты сохранил общий смысл… – полковник Аристов шагнул через пролом в усыпальницу, – в переводе.
Он медленно подошел к двухметровой фигуре терракотового солдата, замыкавшего строй. Потрогал пальцем тусклую бронзовую кольчугу.
– Ты хочешь жить, я знаю, – он любовно погладил поросшее мхом и лишайником глиняное лицо. – Тебе нужна красная киноварь.
– Красная киноварь – чан-шэн-яо, – сказала Аньли бесцветно. – Так можно спасти мою девочку. Только действовать нужно быстро. Душа ее зверя уже вознеслась к Небесной Лисице. Но душа моей девочки еще здесь.
Ояма взглянул на Лизу. Та лежала на спине неподвижно, и лицо ее было мирным, таким мирным, что отчаянные попытки Кронина вернуть ее к жизни казались жестокими, неуместными, словно он совершал насилие над спящей. Он то делал ей искусственное дыхание, так жадно прижимаясь ртом к ее рту, будто заставлял ее принять в себя те поцелуи, что он ей не дал, когда она их желала, то принимался за непрямой массаж сердца – и давил, давил ей на грудь, упорно, остервенело, будто это могло заменить ту ласку, в которой он ей отказал.
– У нас нет эликсира, – Ояма обнял Аньли за плечи. – Но даже если бы был, он бы не помог. Ты сама говорила: в чистокровной кицунэ человек и зверь слиты. Если зверь убит, человека не воскресить.
– Моя девочка – не чистокровная кицунэ, – Аньли вывернулась из его рук и стала торопливо раздеваться. – Ее отец был человеком. Его звали барон Вильгельм Гейнц фон Юнгер. Моя Лиза – единокровная сестра этого вашего фашистского упыря, Антона Юнгера. Не та кровь, которой можно гордиться. Но человеческая. Это дает ей шанс на спасение.
Аньли встала перед Оямой – обнаженная, по-звериному гибкая, юная. Невыносимо юная навсегда. Она протянула ему его собственную катану на вытянутых руках, с глубоким кивком. Он почувствовал холодок в животе, точно кусочек льда скользил по хитросплетенью кишок, и, уже предвидя ответ, спросил:
– Для чего это?
– Твой меч достаточно древний, чтобы убить меня, самурай, – сказала Аньли. – Умирая, первородная кицунэ плачет двумя слезами. Эти слезы – красная киноварь, эликсир жизни, чан-шэн-яо. Забери у меня обе капли – и отдай ей. Пусть она похоронит меня по древнему обряду Дориби Догонь – просто бросит мое тело в лесу, чтобы оно накормило зверей.
– Я не стану тебя убивать!
– Тогда я попрошу вот его, – она кивнула на Кронина. – Или сделаю это сама. Но мне будет больней. Смерть от любящей руки спокойней и проще. Меть прямо в сердце.
Лисица лежала, свернувшись клубком, спокойно и мирно – будто просто отдыхала после трудной охоты, обнимая саму себя тремя рыже-огненными хвостами. На секунду Лизе показалось, что хвосты затрепетали, – но это просто ветер потеребил мех.
Она перевернула лисицу на спину. На груди ее запеклась глубокая рана, а застывшие глаза были как две крупные бусины из темного янтаря, что придавало ей сходство с чучелом.
– Я сказала ей, что она чудовище… – прошептала Лиза. – Чудовище… Это последнее, что я сказала маме.
Она хотела засмеяться, как всегда, когда чувствовала душевную боль, – но вместо лисьего смеха получился беспомощный человеческий плач. И вместе с плачем излился душивший ее вопрос, который она задавать не желала:
– Кронин… ушел?
– Убедился, что ты жива, и ушел за своей женой, – сказал Ояма бесстрастно.
Он стоял на коленях рядом с телом лисы, склонив голову и сжимая в руках катану с багровым клинком.
– Твоя мать просила похоронить ее по древнему обряду Дориби Догонь. Я прошу о том же.
– Ты любил ее? – спросила Лиза.
– Люблю, – Ояма склонил голову еще ниже.
– А я люблю человека, который ушел за своей женой.
