– Если любишь, лучше догнать, – Ояма резко развернул меч клинком в свою сторону.
Он вспорол себе живот крест-накрест, строго следуя предписаниям: совершая сеппуку, самурай сначала делает поперечный разрез от левого бока до правого, а потом вертикальный – от солнечного сплетения до пупка.
Есть логика вещей, их порядок, и согласно порядку – один вооруженный человек не может противостоять десятку вооруженных людей. Тем более вертухаев. Тем более вертухаев японских. Но есть еще логика хаоса, согласно которой один человек может оказаться незаметным, как движение воздуха, внезапным, как смерть, многоликим, как перевертыш, бесшумным, как тень.
Есть логика хаоса, но в этот раз я выбираю порядок. И я даю обезоружить себя, и связать, и бросить в вонючую клетку – одну из многих. И я оказываюсь среди тех, кто бьется головой о железные прутья, или сидит, обняв руками колени и раскачивась из стороны в сторону, или меряет клетку шагами, целеустремленно и без всякого смысла, как пленный зверь. Я так хотел в эту клетку – чтобы среди подопытных пленных увидеть Елену.
Но Елены здесь нет.
Я опускаюсь на каменный, измазанный мочой и кровью, холодный пол и обнимаю руками колени. И я сижу неподвижно, пока не открывается с лязгом железная дверь, отделяющая наш зверинец от лаборатории. Пока в эту дверь не заходят барон фон Юнгер, и его слуга Лама, и два безликих японских офицера, и белокурая женщина в красном платье и кожаном черном плаще. Моя женщина. Моя Лена.
И я смотрю на нее, а она говорит мне с улыбкой:
– Здравствуй, Максим.
– Хочешь есть? – Елена открыла маленькую дверцу-кормушку своим ключом, просунула в клетку сидевшего на цепи Кронина замызганную жестяную миску с бурой баландой и поспешно убрала руку, словно в клетке был дикий зверь, который мог ее укусить.
Кронин не шевельнулся. Все так же сидел, уставившись в бетонный пол.
– Он, похоже, не голоден, – Елена заперла дверцу и тряхнула головой, чтобы откинуть упавшую на глаза прядь, но волосы налипли на лоб: в вольерном отсеке не работала вентиляция.
Тогда она требовательно, но в то же время и по-женски кокетливо, и по-детски беспомощно взмахнула руками – мол, грязные после миски, – и Юнгер потянулся к ней и убрал светлый локон с влажного лба.
Ее волосы уже отросли – не до пояса, как когда-то, но почти до плеч. С такой прической она походила на Марлен Дитрих, и Юнгер ей любовался. А впрочем, он любовался ею всегда. Любовался, когда они жили вместе в отцовском доме, и она была наглым подростком с непропорционально длинными, худыми руками, и этими руками все задевала, роняла, как птица, случайно залетевшая в комнату и размахивающая в тесноте крыльями. Он любовался ее огромными, испуганными зрачками, ее распущенными, спутанными светлыми волосами, когда она однажды ночью скользнула к нему в постель и прошептала: «Антоша… Я, кажется, вижу то, чего нет». Он любовался ею всю ночь, пока они играли в «верю – не верю», и он ей говорил то правду, то полуправду, то ложь, и всякий раз она угадывала верно, потому что видела
Он любовался, когда она была замужем не за ним – элегантная, недоступная, такая нагло красивая, и так нагло влюбленная не в него, и так нагло не с ним счастливая. Любовался, когда в сорок первом, с мокрыми волосами, под ливнем, в брезентовом безразмерном плаще, вместе с ним она переходила границу в Финляндии и все повторяла: «Я предатель, я предала Макса…» Любовался, когда в сорок третьем она приняла его предложение – но все же отказалась снять с шеи часы-кулон, подаренные ей Крониным: «Да не люблю я его больше, Антон, я просто привыкла к этим часам, они мне идут! Твоя ревность просто нелепа!»
