Я оборачиваюсь, чтобы посмотреть, кто это, – но никого нет. Я сам издаю эти звуки. Десантники смотрят на меня изумленно.
Я делаю короткий вдох, а потом длинный выдох, и так три раза, это помогает мне успокоиться. Я переворачиваю убитого рядового на спину. Он по-прежнему в моей влажной, воняющей болотной затхлостью гимнастерке. На груди, как я и думал, дырка от пули – но почему-то нет крови. Я распахиваю на нем гимнастерку. На теле тоже нет крови. Слева, в области сердца, багрово-синим цветком расползлась гематома. Я кладу пальцы ему на шею, я щупаю его пульс, а потом я лезу в карман простреленной гимнастерки – и громко смеюсь.
Там, в кармане, – мои часы-луковица с портретом Елены. Или, вернее, то, что от них осталось после попадания пули калибром 6,35 миллиметра. В Пашку стреляли из дамского «браунинга» или пистолета Коровина. Если б калибр был больше, часы бы не помогли, его бы убило.
– Рядовой Овчаренко! – я трясу его за плечо. – А ты везучий, собака, отделался легким ушибом!
Он открывает глаза – изумленные, ясные, незабудковые. Такие глаза, что бывают у тех, кто обязательно гибнет.
– Товарищ Шутов… Меня ж разве не подстрелили? – он садится и с удивлением озирается.
Я демонстрирую ему простреленные часы.
– Часы спасли!.. Товарищ Шутов! Да это ж… чудо!
– И точно, чудо! – счастливо лыбится майор Бойко.
– Дураков бог любит! – гудит Тарасевич.
Я киваю. Мне так хочется испытать это их ощущение чуда, явленного добрым, любящим богом. Ощущение, что мы в сказке, где кто-то умер, но сразу ожил. Не выходит. Если кто-то там, наверху, все же есть, то, что он сделал с Пашкой, больше смахивает не на чудо, а на цирковой номер.
– Виноват я, товарищ Шутов, – бормочет Пашка. – Упустил китайца. Он когда побежал – я выстрелил, но промазал. А он выстрелил – и попал… Часы вам испортил.
– Ерунду не говори, рядовой. Промазал – с кем не бывает. Главное, жив остался.
– Вы, товарищ Шутов, не поняли, – он теперь говорит так тихо, что мне приходится к нему наклониться. – Я нарочно промазал.
– Почему?
– Не хотел убивать человека.
Я смотрю ему в лицо – и до меня вдруг доходит. Он вообще не убивал еще. Никогда. Никого. Я вдруг чувствую такую острую зависть, что мне хочется сказать ему что-то злое.
– Все равно его убили, Овчара. От судьбы не уйдешь.
Отец приносит сто третьему миску с едой и ставит на стол. Кладет рядом с миской ложку. Сто третьему неудобно, и ложка ему не нужна. Он хватает миску, уволакивает под стол, встает на четвереньки, вытаскивает куриную ножку на пол, очищает пальцами налипшие куски вареной картошки, а потом, придерживая ладонью конец косточки, рвет зубами ароматные куски мяса.
– Никита. Люди так не едят, – говорит Отец.
Сто третий хочет ответить, что он больше не Никита и больше не человек, но, если рот набит мясом, в него нельзя уместить еще и слова, поэтому он просто мычит.
Отец запихивает в печку поленья. Он будет делать огонь. Сто третий огня боится. Давясь и чавкая, он доедает курятину и отбегает в противоположный конец комнаты, чтобы быть от огня подальше. Садится в углу на корточки. Рядом с ним аккуратными стопками сложены книги. Сто третий раньше умел читать, а теперь разучился.
Отец подходит к нему, снимает с одной из книжных стопок альбом с фотографиями. Сто третий знает, что фотографии – это картинки из старой жизни. Отец уже показывал сто третьему фотографию черно-белого мальчика и рассказывал про него. Черно-белый мальчик раньше жил с Отцом, а потом разделился на тело и душу. Его душа теперь живет в небе, а тело живет под землей. Все потому, подумал сто третий, что мальчик с самого начала был двойной, черно-белый. Душа у мальчика, наверное, была белая, а тело, наверное, черное. Поэтому он разделился. Сто третий тоже несколько раз разделялся, но никогда не уходил ни под землю, ни в небо.
Отец показывает сто третьему еще одну картинку:
– Смотри, сынок, это биплан – самолет. Вот это у него фюзеляж, это крылья… Мой сын любил самолеты разглядывать. Тебе, Никита, нравится самолет?
Сто третий не смотрит на самолет. Он смотрит на черно-белого человека, который стоит рядом с самолетом. У человека есть сапоги, пистолет и шлем. И он похож на Отца.
– Солдат? – сто третий тычет в картинку. – Солдат?! – сто третий указывает на Отца пальцем. Сто третьему страшно.
– Да, я был в молодости солдатом, – отвечает Отец. – В первую войну. Но теперь я священник.
– Никитка тоже был раньше солдат, – говорит сто третий. Слова идут тяжело. – Никитка был красный рыцарь. Сражался с черными рыцарями.
– Постой, постой-ка, – Отец вдруг вскакивает. – С черными рыцарями!.. – Он выбегает из комнаты и тут же возвращается с деревянной коробкой, расчерченной черными и белыми квадратами.
