Да и стрелял особист для тыловой крысы на удивление хорошо: он двух китайцев прикончил. Еще двух – майор Бойко, одного – Тарасевич, одного – предатель-охотник. Седьмого подстрелил сам Горелик, но тот, раненый, скрылся…
И дальше, когда они нашли в кустах Овчаренко, когда они думали, что он мертвый, – этот Шутов, он же прямо над ним завыл, как над родным братом.
Но самое главное – как ни крути, особист их спас. Засек врага. А Ермил, которому майор Бойко доверился, сдал их…
– Я людей не сдаю, – как будто прочтя его мысли, с ненавистью процедил Сыч.
– Ну да, мы ж для тебя не люди, верно, Ермил?! – Горелик в бешенстве выхватил из кобуры пистолет. – Давай, ссыкло, признавайся, что это за твари и что им от нас было надо, – а то щас сам к ним в яму пойдешь!
– Отставить, лейтенант, – Шутов с ленцой оглядел конфискованную у охотника двустволку и забросил ее в кучу снятых с китайцев винтовок. – Мы людей без суда и следствия в лесу не расстреливаем.
– Вы? Не расстреливаете? – сам понимая, что перегибает палку, огрызнулся лейтенант.
– Горелик, мать твою! – вмешался Бойко. – Разговорчики!
– Все в порядке, майор, – особист ухмыльнулся, потом уставился в глаза лейтенанту Горелику. Взгляд был тяжелый и ледяной, как могильный камень. – Я – не расстреливаю.
Горелик, ненавидя себя, опустил голову и тут же подумал, что у особиста Бусыгина в сорок втором глаза были совершенно другие: беспокойные, мутные, ни на ком надолго не останавливающиеся, как две навозные мухи; в них и захочешь-то заглянуть – не поймаешь. Он помнил, как эти мухи-глаза суетливо метались из стороны в сторону, пока Бусыгин говорил:
– Ты что предпочитаешь, Горелик: расстрел на месте – или в штрафбате искупить свою трусость кровью?
– Трусость? У меня орден Отечественной войны за отвагу, – онемевшими от гнева губами ответил он тогда особисту.
– Уже нет, – мухи на секунду застыли и тут же уползли вбок. – Ты наград лишен. И звания тоже.
– За что? Я бежал из плена, убив трех немцев!
– Горелик – это же еврейская фамилия? – спросил вдруг Бусыгин.
– Так точно.
– И как же ты, еврей, неделю провел в фашистском плену? Почему они тебя в первый же день не убили?
– Я сказал, что я украинец. Мои товарищи подтвердили.
– Боялся, значит, за свою шкуру. Перед фашистами изворачивался. Вот и выходит, Горелик, что ты предатель и трус, недостойный звания офицера…
– …Товарищи офицеры! – стоявший на краю ямы Пашка тряхнул лопатой. – Так я чего, китайских товарищей зарываю?
Бойко кивнул:
– Давай, зарывай, Овчара.
Пашка бодро надавил сапогом на штык лопаты, зачерпнул большой ком земли с обмотками травы и корней – и вывалил в яму, на лицо китайца с рыжей косичкой в бороде и с равнодушными нарисованными глазами. По щеке китайца, извиваясь, поползла разрубленная лопатой половинка дождевого червя. Рядовой Овчаренко страдальчески причмокнул, снял с лопаты вторую половинку и отбросил в кусты.
– Пары монет не найдется у вас, майор? – вдруг спросил особист. – Вернемся в Лисьи Броды, верну.
– Каких монет?
– Любых.
Майор порылся в карманах и непонимающе протянул Шутову один фэнь и пять фэней. Особист кивнул, взял монеты – и зашвырнул их в могилу. Бойко изумленно проследил их полет взглядом, но промолчал.
Зато Овчаренко, отставив лопату, спросил:
– А это, товарищ Шутов, зачем?
– Такая примета, – особист встал рядом с рядовым у края ямы и задумчиво посмотрел на присыпанные землей трупы китайцев. – Ну что, Сыч, скажешь последнее слово?
– Какое слово? – Ермил побледнел.
– Ну мы ж товарищей твоих тут хороним, – особист ухмыльнулся. – Ты уж скажи, что они за люди, откуда. Считай, что это дань уважения, не допрос.
– Они мне не товарищи!
Шутов слегка кивнул, давая понять, что ждет продолжения.
– Это Камышовые Коты, – нехотя проговорил Ермил. – Раньше были хунхузы в этих краях. Бандиты. В переводе – краснобородые. Эти – вроде как наследники ихние. Они мне никто.
– Чем промышляют?
– Разбой, опиум, курильни. Девки срамные тоже под ними. Торговцы, кабатчики, артельщики, которые китайцы, – все им дань платят. Какие не платят – тех могут и… – охотник сделал движение большим пальцем поперек бороды. – Но к вашим они раньше не лезли.
– Так чего им от нас понадобилось? – вклинился Бойко.
– Понятия не имею. Может, лошади, телега, оружие…
– Да, ребятки пострелять любят, – особист кивнул на груду винтовок, ружей и кожаных перевязей с патронами. – Но оружие у них – старье, хлам. То ли дело твое ружьишко, Ермил-охотник, – Шутов тронул сапогом лежавшую поверх груды двустволку. – «Меркель-двести», бокфлинт. Где денег-то на него взял?
– Скопил.
– Двенадцатый калибр?
– Ну.
Особист сделал быстрое движение рукой – как будто решил показать им всем детский фокус, – и в ладони его материализовалась сплющенная пуля.
– А вот эта – из твоего ружьишка-то, небось, выскочила?
– Это что? – Ермил помрачнел еще больше.
– Так это ж пуля, которой меня на коечку в лазарет вчера уложили, – Шутов широко улыбнулся. – Не узнаешь, охотник?
– Не узнаю. Я по смершевцам не стреляю. Больше по кабанам.
Особист несколько секунд внимательно изучал Ермила. Закурил, прищурился, выпустил струйку дыма:
