Этой ночью мне опять приснилось, что кто-то сидит в кресле напротив моей кровати, а в комнате, как всегда без света и с задернутыми шторами, так темно, что зеленый огонек на телевизоре буквально пронзает мозг ослепительно-ярким лучом. И, укутавшись в эту тьму, вовсе не страшный некто из кресла внимательно и печально смотрит на меня. И я знаю, конечно, кто это.
Этой ночью мне опять приснилось, что кто-то сидит в кресле напротив моей кровати, а в комнате, как всегда без света и с задернутыми шторами, так темно, что зеленый огонек на телевизоре буквально пронзает мозг ослепительно-ярким лучом. И, укутавшись в эту тьму, вовсе не страшный некто из кресла внимательно и печально смотрит на меня. И я знаю, конечно, кто это.
— Я так устала, — с безумной надеждой тихо жалуюсь я, — Ты заберешь, наконец, меня с собой?
Некто невидимо качает головой (или тем, что вместо):
— Нет. Но я люблю тебя. Я буду с тобой, как и прошедшие три года.
Мне хочется кричать, но эта сцена всегда развивается на приглушенных тонах:
— Но я-то тебя не люблю! Я люблю жизнь. А где есть ты, жизни нет!
— Да что ты знаешь о жизни? — и невидимая рука (или то, что вместо) ласково гладит меня по голове.
И я просыпаюсь и реву в подушку, в очередной раз надеясь, что больше мне это сниться не станет.
Но сегодня я вскочила с каким-то остервенением, бросив мятое одеяло на постели. Чашка кофе — растворимого, залпом, зубная щетка… Нет, я решительно не могла оставаться дома, где каждый глоток воздуха был пропитан тоской, отчаяньем и безысходной скукой.
По улицам шли люди. Включаться в их деловой ритм, пародировать его, притворяться мне не хотелось, а бесцельное ломаное блуждание сразу же выделяло меня из толпы, делало помехой, раздражающим фактором. Уйти в сквер и сесть на скамейку? Но вовсе не ласковая неподвижность усталой осенней природы была мне сейчас нужна. Цель. Подобие цели. Иллюзия цели — вот что требовалось.
И разумеется, я оказалась на автобусной остановке, почти пустой — будни, день, люди сидят в своих офисах, с тоской поглядывая на часы в ожидании далекого еще обеда…
Мерзко взвизгнув тормозами, остановился экспресс до аэропорта. А что, это вариант: плюхнуться вон туда, на одиночное сидение у окошка, прислониться лбом к холодному стеклу («Да, я знаю, мама: там микробы. Ничего, дома умоюсь») и сорок минут глазеть на уносящиеся вдаль кусочки чужих жизней. Да и аэропорт — совсем неплохое место. Там никому ни до кого нет дела, там тревожно и немного мучительно пахнет дорогой, там все звуки сливаются в неразборчивое успокоительное жужжание, прерываемое только брайан-иновскими мелодичными сигналами и равнодушно-красивым голосом диктора, объявляющего рейсы… Лишь бы хватило денег на проезд….
Хватило. Правда, только в один конец. Ну, ничего, что-нибудь потом придумаю. В крайнем случае дойду обратно пешком: мне некуда торопиться, меня никто и нигде не ждет, так что я могу идти через весь город, как турист по лесу, с привалами и даже с ночевками. А интересно, сколько это — пройти пешком от аэропорта до дома?
За окном текли улицы — знакомые, незнакомые и неузнаваемые. Уже очень давно я слишком редко выбираюсь из своего района, да и то по нескольким, вполне определенным маршрутам. А за это время в старых домах проросли новые кафе и магазинчики, древние, едва ли не застойных времен недостройки обернулись щеголеватыми, хотя и несколько неуклюжими зданиями, киоски, остановки, билборды, модно оштукатуренные куски стен («Здесь НАШ офис, и плевать нам, что на втором этаже краска облупилась!»), свежие заплатки на старом асфальте и всё то же серое небо осени…
На самом деле сорок минут — это довольно долго, и первое, что я сделала, выйдя из автобуса — это схватилась за сигарету. Я курила и пыталась представить себя такой же, как все эти снующие вокруг люди, словно и у меня есть в кармане билетная книжица с номером рейса, просто приехала я слишком рано, вот никуда и не спешу. А я, кстати, всегда и всюду приезжаю слишком рано, даже туда, куда можно безболезненно опоздать, тороплюсь, подгоняю время… когда есть к чему его подгонять… «Может быть, в этом всё и дело, — пришло мне вдруг в голову, — Может быть, я слишком торопилась, так что сумела прожить за 37 лет всю свою жизнь, прогнала в ускоренном темпе все события, вот и осталась теперь наедине с огромным ледяным массивом ничем незаполненного времени? Как на контрольной в детстве, когда за 20 минут решишь все задачи и маешься потом, глядя, как мучительно медленно ползут стрелки часов к концу урока…»
Окурок отправился в урну, и я вошла в услужливо распахнувшиеся двери аэропорта. Как ни странно, металлодетектор отнесся ко мне вполне равнодушно, а ведь обычно проклятая рамка со злорадным звоном гоняет меня туда-сюда до изнеможения, считая, видимо, своеобразной бомбой замедленного действия, которая неизвестно, где и когда взорвется.
