И вот речь идет уже об искусстве… Сангару Тумани останавливается перед нами и с неожиданно мягкими, нежными нотами в голосе говорит, что главная обязанность поэта заключается в том, чтобы создать для народа образ родины — прекрасный, вечно живой и величавый… И он, Сангару Тумани, мечтает воспеть свою страну так, чтобы все ее народы — и сусу, бага, ландума с прибрежной низменности, и фульбе с Фута-Джаллона, и малинке с Нигерийской равнины, и тенда, кониаги, бассари из округа Юкункун, и герзе, кисеи, тома, манон, кано из лесных районов — все они узнали в его песне и свою деревню, и всю Гвинею, и все почувствовали себя соотечественниками, гвинейцами, почувствовали себя единым народом… Поэт не может жить без любви к родине, говорит нам Сангару Тумани, а любовь требовательна, и настоящие поэты всегда мечтали увидеть свою страну еще более прекрасной, чем она есть… В голосе Сангару Тумани звучат металлические нотки, когда он говорит, что искусство должно звать к новой жизни, бичевать пережитки — и местнические, и религиозные, и порожденные колониализмом… Искусство должно вернуть освободившимся людям гордость и веру в свои силы!
Нежная теплая улыбка трогает его губы, когда он говорит, что искусство должно раскрыть перед гвинейскими юношами и девушками поэзию любви, ее красоту, щедрость, одарить их своими эмоциональными богатствами… Это звучит, во-первых, неожиданно, во-вторых, не совсем обычно, и Сангару Тумани поясняет свою мысль: он тщательно изучал в Париже европейскую историю, он задумывался не только над социальной, но и над психологической эволюцией, и он пришел к выводу, что в далеком прошлом люди не умели любить так, как они любят сейчас чувства их были скупее, примитивней, ближе к инстинкту… Он, Сангару Тумани, полагает, что чем сильнее и взволнованнее любит человек, тем полнее и ярче раскрываются его способности, тем выше накал его и общественной и политической жизни… А говорит все это он нам потому, что «деколонизация мыслей и привычек» включает в себя и борьбу за равноправие женщины, за высокое уважение к ней, борьбу с традицией платить за невест, наконец, включает в себя борьбу за настоящую любовь, которая возможна только между свободными и равноправными людьми… 8 марта 1960 года гвинейки впервые в своей истории праздновали Международный женский день — двадцатитысячная демонстрация прошла по улицам Конакри на площадь Республики, к президентскому дворцу, — в этот день Сангару Тумани был по-настоящему счастлив!
Вынув из пачки белую с золотой каемкой сигарету, Сангару Тумани долго крутит ее в тонких, с розовыми ногтями пальцах…
Он рассказывает нам, что недавно перевел на малинке и записал латинскими буквами комедию Мольера «Скупой», и это первый перевод европейского произведения на местный язык.
Но не последний, конечно. Африканская культура должна развиваться в тесном контакте с европейской, заявляет нам Сангару Тумани и темпераментно выкидывает руки вперед, делает такое движение, как будто распахивает невидимые двери Гвинеи…
Для кого?
Сангару Тумани называет Шекспира, Стендаля, Гёте, Пушкина, Маяковского…
…Мы говорим о Сангару Тумани, сидя на открытой веранде отеля «Фута-Джаллон», говорим с поэтом из нашей группы, хотя уже глубокая ночь, а завтра рано утром мы уедем в Пита и Лабе… Я фантазирую, и Сангару Тумани раскрывается передо мной в огромный мир, в котором есть и черная бархатистость ночи, и пламень долгих пожаров, и вековая мудрость народа, и величайшая сосредоточенность гриотов, и утонченная культура европейца; я угадываю в нем безграничность чувства и мысли Пушкина, бесстрашие и гордость Байрона, революционную страстность поэта-карбонария Уго Фосколо, угадываю извечный строй поэтической души — легкую ранимость в мелочах и непреклонную — хоть на эшафот! — стойкость в главном, большом… Да, Сангару Тумани — прекрасный представитель своего народа — это целый мир. Мы еще не знаем, что внесет он в общую сокровищницу человеческой культуры, но в его мире, мире гвинейца, есть место всему лучшему, что создано и французами, и англичанами, и русскими, и потому совсем не химерична моя надежда когда-нибудь встретиться с Пушкиным на Фута-Джаллоне. Он не пришел еще, но он уже в пути…
Ночь сегодня странная: ясная, но воздух кажется мутным от лунного света. Сквозь зеленоватую мглу отчетливо видна широкая падь, противоположный склон горы с неподвижной грудою алых углей (там горит лес), а мелкие предметы не видны на расстоянии вытянутой руки.
Где-то в глубине мглисто-зеленой ночи возникает негромкая частая дробь тамтамов — она то приближается к нам, то удаляется и возвращает нас на несколько часов назад, когда на центральной площади Далабы, уже в темноте, при свете карбидных ламп, начался праздник, организованный в честь нашего приезда. Там были речи, были танцы, пантомимы, песни, и Арданов наконец отвел душу: записал мелодии на магнитофон.
