Ходил к адвокату Заштовт-Сукеницкой. Живет она в центре Вильно в своем уютном и тихом особнячке, окруженном тенистой зеленью деревьев и декоративным кустарником. Советовался с ней о своем деле, связанном с конфискацией сборника. Сборник она получила от кого-то из редакции «Попросту» и уже знала о моем конфликте с цензурой. Обещала поинтересоваться моим делом и, если нужно будет, выступить в суде. Я помню еще по первому нашему групповому процессу ее немного «женскую», обаятельную, волнующую речь, произнесенную в защиту моих товарищей. Мне, тогда еще не обстрелянному воробью, казалось, что после ее слов суд, растрогавшись, должен вынести нам совсем мягкий приговор, но всем всыпали по четыре года тюрьмы, а мне с С. Лавором и С. Скурко — по шесть лет.
На столе у нее лежал какой-то художественный журнал с репродукцией известной «Евы» Дуниковского; изображенная художником первая женщина, только что вылепленная из глины библейским богом, нуждалась, как мне казалось, в значительном усовершенствовании, чтобы стать похожей на хозяйку дома, которая с милой улыбкой расспрашивала меня, как издавался мой сборник, кто такой издатель В. Труцка, кто автор предисловия, кто делал обложку.
Говорил сегодня с некоторыми нашими деятелями старшего поколения о школьных и других делах. Самая страшная вещь — равнодушие. Если с ним не бороться, оно, как трясина, может погубить любого человека.
Видно, каждое новое поколение в литературе начинает свою жизнь с атаки на своих предшественников. И тут нечему особенно удивляться. Никто еще не создал универсального образца в искусстве, одинаково прекрасного для всех времен, поколений и народов.
В редакции «Колосьев» Шутович показал мне несколько новых стихотворений Н. Последний уже давно ничего нового не открывает. Генезис его трагедии в том, что он поверил своим аллилуйщикам, объявившим его «выдающимся», и начал писать вещи, за которые могут позволить себе взяться только действительно выдающиеся. А нам пока что делать этого нельзя.
Знакомясь с современной авангардистской поэзией, я все чаще задаю себе вопрос: почему авангардистским называют только одно направление, словно другие ничего нового не открывают? И почему-то особенно охотно это звание присваивается поэзии, которая все больше и больше отходит от жизни народной и ограничивает, сужает круг своего воздействия, Мне трудно быть почитателем красоты, ключ от которой — я должен верить на слово — находится в ненадежных руках автора. Называли же некоторые авангардисты свое искусство «массовым», в то время как кроме них его понимали только еще несколько человек.
25 сентября
Письмо от Д. Пишет, что сборник мой не получила, что начальник почты и солтыс проверяют всю корреспонденцию, выясняют даже, кто какие выписывает газеты. Придется послать через кого-нибудь из знакомых.
Утром забежал ко мне на несколько минут Янка Потапович. Бледный, худой, одежда пропахла сыростью острожных стен. Сказал, что нажил в Лукишках язву желудка. И все же тюрьма его не сломила. Остался таким, каким был,— бодрым, неугомонным. Готов снова приступить к работе. Вспомнили нашу первую встречу в Лукишках. Прочитал он мне по памяти несколько своих тюремных стихотворений. Стихи были значительно лучше тех, что печатались когда-то на «Литературной странице». Обещал прислать их в «Белорусскую летопись». Я его проводил на вокзал. Договорились поддерживать связь, переписываться.
Вернувшись домой, взялся — в третий раз — наново писать пятую часть «Нарочи», с которой никак не могу справиться. Все прежние варианты — скучные и банальные.
26 сентября
Поганое настроение. Не пишется, повторяюсь. Сижу над сборником причитаний, составленным Шейном. Столько в них тяжелого, жуткого, что читать страшно. Вспомнилась наша пильковская плакальщица Тэкля Колбун. Она не только в своей деревне, но и в соседних оплакивала покойников. Сколько можно было записать причитаний — и по старым и по малым, по девчатам и хлопцам! Сколько в ее импровизациях было поэзии и трагизма, навеянного былой жизнью умершего, подсказанного обстановкой быта его осиротевшей семьи! Все она умела учесть, ничего не забыть, обо всем вспомнить. На похоронах пастуха Данилки, перечисляя его заслуги, вспомнила, как он хорошо играл на дуде, какие прекрасные плел лапти, корзины, мастерил жалейки, не забыла упомянуть, что он оставил не подготовленной к зиме свою хату и бедное, батрацкое наследство, которое теперь его дети будут делить:
А кто ж, мой Данилушка,
Натаскает полешек для печки,
Обогреет в хате лежаночку,
Позатыкает все дырочки
И в сенях, и в красном углу?
А кто же помирит деточек,
Когда начнут они ссориться,
Деля твою сумку пастушью,
Твой старенький кнут-плетеночку,
Десять пар лапоточков лыковых,
Песню трубы-берестяночки,
Корочку хлеба черствого,
Долюшку незавидную?..
Жалко, что, когда я там был, я не смог записать ее причитаний по нашему соседу Матвею Езупову, причитаний, которые длились всю ночь; или ее причитаний по моему дяде Тихону. О нем и сейчас еще вспоминают пильковщане.
27 сентября