Вторую неделю лежу дома больной. Болит грудь. Страшная слабость. Нет денег ни на еду, ни на докторов, ни на лекарства. Лечусь поэзией, которую когда-то считал чем-то вроде иллюстративного приложения к своей жизни, работе, а теперь сам у нее на побегушках. Хочется поскорее закончить «Нарочь», а она все больше разрастается. Чтобы не потерялись ее страницы в каких-нибудь судебных актах, переписываю, потом отдам на сохранение дяде Рыгору и другим знакомым.
В комнате холодно. Сегодня заходил к нам ухажер хозяйской дочери пан Петр и ужаснулся, увидев у нас на столе книгу Панферова «Коммуна бедняков», переведенную на польский язык. Видно, подумал, что это какая-то нелегальщина, но, полистав страницы и убедившись, что это не подпольная литература, смущенный, положил ее на стол. Потом мы с Сашкой Ходинским смеялись над ним — мы догадывались, что пан Петр следит за нами. Сам он — безработный, но довольно прилично одевается, и мы часто его видим на разных патриотических торжествах, демонстрациях, где он вместе с подобными же типами кричит в зависимости от политической обстановки: «Виват!», «Нех жие!» или «Преч!» По-видимому, догадывается и его Оленька, чем он занимается, потому что частенько оттаскивает его от наших газет и тетрадей. А хозяйка наша — русская, приветливая и доброжелательная женщина. Вчера снова заходил к ним Рогозин. Человек он в годах, только все молодится, хоть и нелегко дается ему эта роль седого жеребчика. Так как я был болен и никуда не мог сбежать, угостил он меня немилосердно большой порцией своих гладких, но беспомощных стихов, приправленных грустью Вертинского, цыганщиной, кабацким чадом.
17 декабря
Просматриваю свои старые тетради и черновики. Сколько в них — особенно в ранних — космических стихотворений! И сам не знаю, как они возникли в моей родной Пильковщине, где не было хоть какой-нибудь захудалой подзорной (разве что берестяной) трубы, чтобы следить за движением во вселенной.
Интересную мысль встретил у Колерса: жизнь человеческая умножается на сумму сбереженного времени. Я вот только не знаю, куда мне девать время, сбереженное последними голодовками. Живем с Сашкой без денег и без хлеба. У него только химия с биологией, у меня — стихи.
18 декабря
Где-то прочел, что в завещании Колумба есть два пункта: чтобы в его гроб не клали ордена и медали — только кандалы, в которые он был закован под конец своей жизни; и чтобы похоронили его в Сан-Доминго — на острове, когда-то им открытом. Хороший сюжет для стихотворения или даже поэмы.
Как холодно сегодня в комнате! Если бы знал, у кого из моих знакомых тепло, побежал бы греться. А то опять, как в Лукишках, начали опухать и болеть суставы пальцев.
26 декабря
Снова — в Варшаве. Лю дала мне адрес одной знакомой лавочницы, где я за довольно сходную цену получил ночлег. Вслед за мной на эту же квартиру притащился ночевать еще кто-то. Перед сном я принялся читать одолженный у 3. (а она, кажется, взяла в университетской библиотеке) журнал «Полымя». Почти весь этот номер посвящен М. Горькому.
Среди разных материалов нашел два действительно высокохудожественных произведения: «Люба Лукьянская» Кузьмы Чорного и «Люди жаждут» А. Кулешова. Поэма Кулешова написана энергичным, прозрачным, каким-то упругим стихом, в нем много интересных находок. Что до Чорного, так я начинаю его любить все больше и больше. Многие из нас могли бы поучиться у него не только писать, но и думать по-белорусски.
В соседней комнате часы пробили полночь. Хорошо, что в эту зимнюю промозглость можно отдохнуть в тепле.
Свет из окон соседнего кирпичного дома падает на репродукцию картины Кольвиц «Голод» и на этажерку с книгами, среди которых —Барбюс, Горький, Синклер… И оттого, что книги эти рядом со мною, мое временное пристанище кажется мне и более надежным и более уютным.
27 декабря
На грязной шумной улице Заменгофа купил в киоске «Илюстрованы курьер цодзенны» — газету, всегда полную сенсационных новостей со всего света. Собирался зайти в какую-нибудь дешевую чайную позавтракать. На Кармелитской улице неожиданно встретил Лю. За время нашей разлуки она еще больше похорошела, стала настоящей варшавянкой, а не той Золушкой, которой не во что было и принарядиться. И хоть встреча эта в наших условиях была недозволенной, мы зашли в соседний ресторанчик, чтобы немного посидеть, поговорить, поделиться новостями. Оба мы были несказанно рады этой встрече — пусть и короткой, как миг. Потому что и она должна была торопиться на свою работу, и я с направлением доктора Кона должен был идти на прием в еврейское противотуберкулезное товарищество «Бриюс». Даже проводить ее не смог, даже не имел права договориться о следующей встрече. Я и так не знаю, признаваться ли Павлику, что случайно виделся с Лю. Если сам не спросит, буду молчать.