Мозг словно опутали паутиной. Казалось, я не смогу сложить два и два. Меня приплющило к постели, виски сжали чьи-то лапы. Впервые за долгое время я жаждала вскочить и сделать пробежку вокруг дома или по парку, проветрить легкие и вернуть ясность рассудку. Однако это было бы слишком серьезным нарушением предписаний, данных врачом, поэтому пришлось воздержаться, оставшись в комнате.
Заниматься было катастрофически нечем. Бумагу и рисовальные принадлежности мне так и не отдали, все книги были прочитаны, а телефон возле подушки молчал, несмотря на то, что стрелка часов медленно, я бы сказала, мучительно медленно, приближалась к двум. Я то и дело снимала блокировку, чтобы убедиться, что он не разряжен, и вновь и вновь разочаровывалась – ни сообщений, ни пропущенных звонков.
Как бы ни хотелось признавать, а беседы с Паком, пусть даже виртуальные, избавляли от хандры. Отвечал он быстро, в своей привычной манере, так что создавалось впечатление, будто я играю в компьютерную игру. Никогда не знаешь, что придет в ответ на твое письмо – шутка, сарказм или философский почти-трактат.
Сегодня, чтобы не сойти с ума, я была вынуждена придираться ко всему. Кислород душной тиной тек в легкие, и я, получая удовольствие от движения, шла к окну, потягиваясь и хрустя застывшими костями, а затем стояла у подоконника, вдыхая колючий зимний воздух. В этом городе он был острее и резче, должно быть, из-за меньшего количества машин и заводов.
Болезненное покалывание в пальцах и натянутая красная кожа на лице показались приветом из далекого прошлого, и я, несмотря на то, что ощущения приятностью не отличались, не желала с ними расставаться. Отошла, только когда горло пересохло и кашель стиснул его шершавыми когтями. Простужаться вдобавок не улыбалось.
Порой удавалось ненадолго погрузиться в дрему, больше похожую на бред. Однако вечно спать я не могла. Приходилось хвататься за любую возможность либо как-то извернуться, либо встать с постели. В итоге я переставила горшок с фиалками в другой угол, чтобы он не загораживал вид на чистую стену и идеальные обои, и наконец-то расправила свернувшийся ковер.
Пожалуй, в столице я бы предположить не могла, что захочу побыстрее пойти в школу. Там я бы использовала каждый шанс остаться дома на как можно более долгий срок. Еще бы стерлись воспоминания о тренировках с Солейлем и Изенгрином…
Я долго убивалась, лежа лицом к стене и таращась на часы, отслеживая движение секундной стрелки и отбивая пальцами ритм о матрац.
Однако опять же ничто не длится вечно. Так и моя тянущаяся меланхолия прервалась самым неожиданным образом – воплем из гостиной и громким хлопаньем двери моей комнаты.
Внутрь, как ураган, ворвался брат, всклокоченный, покрасневший и аж раздувшийся от гнева. Вены на его шее набухли, одна рука нервно сжималась в увесистый (на собственном опыте проверено) кулак, другая стискивала книгу, зажатую под мышкой. Именно на нее переключилось мое внимание после оценки облика мелкого – выглядела она до боли знакомой. В голове завертелось множество детских воспоминаний. Крылья бабочки, олицетворяющей охотничий дух, распустились где-то в животе, и я, полностью забыв о том, что уже не одна в помещении, принялась гоняться за воспоминаниями, отлавливая их поодиночке, за мгновения анализируя и перебирая мельчайшие детали. Ответ витал где-то рядом, но упрямо не ловился за хвост.
А потом запах сказки ударил в нос – корица, горькие духи, пыль от пледа, солнце, земля из цветочного горшка, дерево, клей, лето и шершавая поверхность газетных страниц на подушечках пальцев.
«Книга Джунглей» Киплинга.
Старая, сотню раз заклеенная скотчем, с дырами на обложке в нескольких местах, с тусклыми иллюстрациями и кое-где почти исчезнувшими буквами. Толстая, тяжелая и распространяющая вокруг себя аромат детства, давным-давно прошедших лет, когда люди вокруг улыбались. Бабушка смеялась, пока готовила завтрак, стоя в коридоре в нашем деревенском домике. Брат, еще не вышедший из младенческого возраста, забавно махал руками в огороде, увидев для себя нечто новое – жука или гусеницу. Продавщица в магазине, единственном на всю деревню, растягивала губы в улыбке, завидев нас троих, шагающих по пыльной дороге…
Всегда, в каждую секунду пребывания у нее в гостях я держала при себе эту книгу. Бабушка читала мне ее с утра, перед первой трапезой дня, на ночь, перед сном, после обеда. Когда она была занята на картофельном поле или уходила помогать соседям, я сдвигала брата куда-нибудь, залезала на большой диван, устраивала книгу у себя на коленях и погружалась в волшебный мир, где волки благородны и храбры, а шакал вьется под лапами у тигра.
– Ты чего таращишься? – грубо спросил брат.
Магия рассеялась.
– А ты чего права качаешь в моей комнате? – парировала я. – Что ты тут забыл вообще?
За все время, что мы тут жили, он даже порог моей своеобразной крепости не перешагнул.
На него вновь накатила злость, и он начал капризно рассказывать:
