Лис почти достал меня – его пальцы скользнули в миллиметре от воротника моего пиджака, – когда Изенгрин заключил его голову между своими локтем и плечом. Лицо Солейля тут же налилось алым от нехватки воздуха, а я, наоборот, смогла перевести дыхание.
Но ненадолго – Изенгрин выглядел разочарованным. Спокойные люди всегда рвут и мечут пуще тех, кто позволяет себе это ежечасно.
– Ты опять позволяешь себе проявлять неуважение, Солейль, – чуть ли не по слогам отчеканил он.
– Норма-а-ально, – прохрипел лис, едва не закатывая глаза, – то есть мне ты замечание делаешь, а Хель у нас святая?
– Да, Солейль, именно так.
Я смущенно уставилась на мыски своих кед. Возможно, в другой ситуации он был бы прав, но сейчас действительно я – катализатор драки. Если бы не опустилась до рукоприкладства, можно бы было обойтись меньшей кровью…
– Это она мне врезала! Отпусти, не могу дышать!
Изенгрин нехотя разжал «объятия», и Солейль натужно закашлялся. Не будь он самим собой, я бы даже выдохнула с облегчением: все-таки не понаслышке знаю, каково это – задыхаться. Но это Солейль.
– Не выгораживай себя, – строго произнес волк. Солейль, хмыкнув, отвернулся.
Марина выскочила словно из ниоткуда, хлопнув волка по плечу и задорно воскликнув:
– Опять полемику развели! Если не научитесь ладить друг с другом, не получите результата, и мы проиграем на городских соревнованиях. Надеюсь, вы понимаете, что в таком случае я выкину вас всех из окна? И не этого зала, ребятки, берите выше.
– Между прочим, – не удержалась я, – есть теория, что человеческие лопатки – это остатки крыльев.
– Есть предположение, что это из-за того, что мы произошли от древних птиц, – вяло добавил Солейль.
– Мы произошли от млекопитающих, выживших во время ледникового периода, уничтожившего динозавров. Наши предки – не птицы, а какие-нибудь грызуны.
Солейль попытался опровергнуть, налившись краской гнева, но учительница шутливо шлепнула его по спине, так что он мгновенно замолк:
– Как бы там ни было, юные эрудиты, наивно предполагать, что вы преодолеете силу притяжения. Так что заканчиваем молоть языками, у нас есть куда более важные темы для обсуждения. Присядьте.
Она мягко подтолкнула меня к скамейке, на которую я неохотно опустилась, отодвинувшись от Солейля.
Марина сцепила пальцы в замок:
– Итак, друзья, вчера я получила новость, что городские соревнования по вышибалам, как, впрочем, и по другим видам спорта, переносятся на конец февраля в связи с ремонтом на полигоне, где они будут проводиться. Да-да, мы идем не в другую школу, а в большой зал в спортцентре. Думаю, вас это обрадует, потому что полы там качественнее положены и освещение лучше. Одно удовольствие играть. Сойдемся с той же сорок пятой, так что, Хель, придется работать на износ. Мы проигрываем им уже столько лет подряд! Еще одного раза мы не вынесем.
– Вы так категоричны, – хмыкнул Изенгрин. – Будет еще множество возможностей их обыграть.
– Живи сегодняшним днем. Так что от вас требуется полная отдача: от вас двоих, – она указала на Солейля и Изенгрина, – в качестве тренеров, от тебя, – она перевела взгляд на меня, – как от ученицы. У тебя и сейчас неплохая физическая форма, но ты должна за эти недели стать настоящей спортсменкой.
В конце концов, если берешься за что-то – нужно делать это качественно. Особенно в таком деликатном деле, как командный спорт. Одна промашка – и страдает десяток человек. Даже если совесть не замучает, люди заклюют. Да и портить свое существование в школе не хочется.
– Я верю в тебя, – подбодрила Марина. – Разумеется, сначала нагрузки не будут жесткими, чтобы ты привыкла, но потом – готовься к Спарте. Первое время с тобой будет работать Изенгрин – он мягче, а затем его место займет Солейль.
Лис закатил глаза:
– Еще полторы недели без этой соломенной куклы, какая радость!
– Солейль! – процедил Изенгрин. – Держи язык за зубами!
– Вот именно, – согласилась Марина. – Попытайтесь если не подружиться, то хотя бы сработаться. Я уже говорила: без общего языка ничего не получится. И насчет времени занятий: Хель, у тебя есть какие-то уроки вне школы? Репетиторы, секции?
Я отрицательно покачала головой.
– Ваши школьные расписания, которые мне любезно предоставил Изенгрин, я согласовала: итак, понедельник – в четыре, вторник – в три, четверг – в три. Устраивает?
Где-то в глубине сердца зашевелилась тоска. Раньше я могла бы в эти часы сидеть дома, заниматься своими делами, рисовать, упиваться плодами воображения, а теперь нужно тащиться сюда и истязаться спартанскими нагрузками.
– Да.
– Да, – хором ответили Солейль и Изенгрин, первый – недовольно, второй – смиренно.
– Отлично! Тогда завтра в три собираетесь здесь. Все на тебе, Изенгрин.
Она хлопнула в ладоши, и я невольно вздрогнула – этот звук показался ударом молотка судьи, удостоверяющим, что моя судьба решена окончательно и бесповоротно.
