Осознание этого иглами впилось в сердце, заставляя его почти замереть. Я почувствовала холод на кончиках ногтей и тут же опустила на них глаза, с трудом оторвав их от пятна вдалеке, утратившего все человеческие черты. Руки до самого запястья оказались сожжены. Дотла. Черная кожа клочьями сползала с мышц, а те, в свою очередь, отваливались от костей.
Едва сдерживая крик, бьющийся в глотке, я посмотрела на сцену – лишь бы не видеть ужасные раны и не мучиться от неожиданно ударившего в нос запаха паленой плоти.
Пятно завибрировало, распространяя полупрозрачные волны, и в один прекрасный момент взорвалось. Я зажмурилась, ожидая, что огонь поглотит меня полностью, но обошлось. Неуверенно я подняла веки и обнаружила, что теперь вместо Ламы перед публикой извивалась другая девушка, та самая, что веселилась с волком у меня во сне. Она была облачена в сарафан, в каких обычно ходят герои старых экранизаций народных сказок, а на ножках ее красовались красные сапожки, которыми она, похоже, чрезвычайно гордилась.
Девушка встряхнула головой и, в очередной раз обернувшись вокруг своей оси, устремила на меня взор – лукавый, чуть насмешливый. Я вдруг поняла, что не могу пошевелиться.
И вдруг она подмигнула мне, хихикнув мелодично, высоко: «Догадалась!»
В ту же секунду все вдруг растворилось, и я осознала себя прислонившейся к стене и качающейся из стороны в сторону из-за того, что кто-то упорно тряс меня за плечи и шептал что-то на ухо. Проморгавшись, я обнаружила, что это Изенгрин. Он выглядел взволнованным.
– Что такое? – я попыталась сделать вид, что все в порядке.
– Ты вдруг уставилась в одну точку, – пояснил он. – Облокотилась о стену и чуть осела. Даже окончания выступления Ламы не заметила… А потом принялась ногтем на коже какой-то символ выцарапывать…
– Символ?
Изенгрин мягко взял меня за запястье и перевернул руку ладонью вверх. Я бы отшатнулась, будь такая возможность: на ладони оказалась выцарапана буква «В». Ноготь большого пальца другой руки был в крови. Кольнула запоздалая боль, и с трудом удалось подавить шипение.
С каждым днем все подозрительнее и подозрительнее. Любой дурак догадается, что со мной что-то не так (кто рисует и пишет в полубессознательном состоянии?), но я никогда не относила себя к буйно помешанным, а тут – галлюцинации. Что дальше? Стану нападать на людей, принимая их за ужасных монстров, с которыми необходимо бороться ради того, чтобы Господня воля властвовала на планете?
А ведь все началось с приезда в этот город… Именно тогда, когда поджигатель начал действовать. Глупо предполагать, что это связано, иначе нечто мистическое выходит, но гложет изнутри чувство, что что-то не так, да кричит: это все Инквизитор.
– Рану нужно перевязать, – предложил Изенгрин. – И продезинфицировать. Нужно к медсестре.
– Нет! – гаркнула я, но приглушила тон, не желая привлекать излишнее внимание. – Подумай, что она скажет, увидев это. У меня на ладони
Волк поджал губы, выражая недовольство, но кивнул:
– Хорошо.
Я сжала кулак, превозмогая боль, и, кратко поблагодарив его, спустилась вниз, к столовой, где находились краны с раковинами, чтобы промыть «царапину». Кровь ржавчиной окрасила белое.
«В». Словно кто-то, обладающий собственной волей, желает чем-то со мной поделиться. Сразу после того, как мои нынешние школьные знакомые ввязались в дело с поджигателем. Сразу после того, как я из-за них незначительно к нему приблизилась.
Я приложилась лбом к зеркалу. В какой же переплет я попала…
Не знаю, кто или что мной руководит, но оно приказывает: «Вперед!» Словно от разгадки тайны с царапиной, имеющей временную связь с убийствами Инквизитора, зависит нечто, касающееся лично меня.
Я всегда была эгоисткой; так почему бы не потрудиться на благо себя?
Следующее утро обернулось ужасом, холодным и всепоглощающим. Такого трепета я не испытывала с детства, с тех пор, когда терзалась кошмарами.
Помню, когда мне было восемь, в марте, я отправилась в постель особенно поздно – родители засиделись в гостиной, листая журналы с проектами домов (они тогда хотели построить дачу, чтобы ездить туда летом), а я не могла уснуть без тишины. Со временем я это переборола; впрочем, иного выхода не было – брат кричал ночами до четырех лет. Но в первое время его вопли вызывали исключительно бессонницу.
Тогда братец лежал относительно спокойно, безмятежно посапывая. Обрадовавшись, что успею отдохнуть несколько часов, я повернулась лицом к стене; не могла иначе – вид огромной, просторной комнаты вызывал дрожь.
Так минуло полчаса. Я жмурилась, сопротивляясь желанию открыть глаза, стараясь найти путь в царство Морфея. А потом, поняв, что рука затекла, перевернулась на живот, положив подбородок на подушку. Хотела лечь на нее левой щекой, да не получилось. После этого стало не до того – взгляд зацепился за что-то странное у изголовья кровати.
