– Очин оставить пошире?
Не дождавшись ответа, он окинул взглядом неопрятное, перепачканное перо и решил так и сделать. Правда, с широким очином чернил расходуется куда больше, но хозяйка вряд ли станет протестовать, а чем шире очин, тем дольше он держится.
– Моя умерла, когда я была совсем крохой. Наверное, тоже любила меня, только я ее почти не помню. А скажи-ка, патера, когда человек умирает, может он после вернуться назад, повидать тех, кто не был ему безразличен, если захочет?
– Смотря что ты понимаешь под «повидать».
Узкое лезвие перочинного ножика на длинной ручке отделило от очина еще одну белесую стружку. Привыкший к гусиным либо вороньим перьям, Шелк слегка растерялся: павлинье оказалось гораздо больше, толще и тех и других.
– Поговорить с ними, погостить у них малость или просто показаться им на глаза.
– Нет, – ответил Шелк.
– Вот как? Нет, и все тут? А почему?
Вернув Орхидее перо, Шелк с треском захлопнул пенал.
– Иеракс запрещает. Иначе живые жили бы по указке умерших, снова и снова повторяя все их ошибки.
– Раньше я часто гадала, отчего мать не приходит меня навестить, – вздохнув, призналась Орхидея. – И, понимаешь, не вспоминала об этом вот уже сколько лет, а сейчас подумала о Дриадели: вдруг Иеракс отпустит ее повидаться со мною разок-другой? Знаешь, патера, сядь-ка ты вон туда, на кровать, а то верчусь как на иголках…
Расправив канареечно-желтую простыню, Шелк неохотно сел.
– Так-так… двадцать карточек, говоришь? Бьюсь об заклад, дешевле просто никак.
– Да, похороны выйдут скромными, – признался Шелк, – но уж никак не постыдными.
– Ладно, а как насчет пятидесяти? Что для нее можно сделать на пятьдесят?
– О боги! – Шелк призадумался. – Даже не знаю. Лучшая жертва богам, куда лучший гроб, цветы… парадные погребальные дроги с драпри. Возможно, также…
– Пускай будет сотня, – объявила Орхидея. – На сердце станет легче. Сотня карточек, и чтоб все самое лучшее.
С этим она решительно обмакнула перо в чернила.
Не ожидавший подобного, Шелк закрыл разинутый рот и спрятал пенал в карман.
– И еще можешь сказать всем, что я – ее мать. Скажи обязательно, слышишь? Как называется эта штуковина, на которую в мантейонах забираются речи держать?
– Амбион, – подсказал Шелк.
– Да, точно. Здесь я никому об этом не говорила, так как знала – мы обе знали заранее, что девочки начнут болтать про нее, да и про меня, за спиной. Вот ты им завтра и скажешь. С амбиона. И на камне ее вели то же самое написать.
– Хорошо, – кивнул Шелк.
Орхидея принялась размашисто выписывать чек; павлинье перо замелькало, закачалось над столиком.
– Завтра, так? А во сколько?
– Начнем, пожалуй, в одиннадцать.
Лицо Орхидеи окаменело.
– Непременно приду, патера. Все придем, до единой.
Затворяя за собой дверь в комнаты Орхидеи, Шелк в который уж раз изумленно покачал головой. У двери, в коридоре, его дожидалась Синель. Уж не подслушивала ли? Если да, многое ли сумела услышать? Обо всем этом оставалось только гадать.
– Ты хотел поговорить, – сказала она.
– Да, но не здесь же.
– Я ждала у себя, а тебя нет как нет. Пойду, думаю, погляжу, что стряслось.
– Разумеется…
Вспомнив, что до сих пор держит полученный от Орхидеи чек на сотню карточек в руке, Шелк аккуратно сложил его пополам и сунул в карман риз.
– Разумеется, я же сказал, что приду через минуту-другую, не так ли? Боюсь, мы с Орхидеей беседовали куда дольше. Что ж, могу лишь принести извинения.
– Ты все еще хочешь поговорить у меня?
Шелк, в нерешительности замешкавшись, поразмыслил и, наконец, кивнул:
– Да. Нам нужно побеседовать с глазу на глаз, а еще я хотел бы взглянуть, где твоя комната.
– Комнаты, где живет Орхидея, устраивались для домохозяина с женой, – объяснила Синель. – Рядом проживала их мелюзга, дальше селили старших слуг, а еще дальше, наверное, горничных. Моя комната где-то посередине, на полпути внутрь. Бывает хуже.
Следуя за ней, Шелк повернул налево и оказался в затхлом, изрядно пропахшем кислятиной коридоре.
– Половина комнат выходит на двор, как моя. Только это не так хорошо, как кажется: во дворе, бывает, устраивают большие гулянки и от шума деваться некуда, разве что торчать там до конца… а в этом тоже, знаешь ли, радости мало. Ведешь их, пьянющих, к себе, наверх, им дурно становится, а после вони ничем не вытравить. Думаешь: ну все, вроде не пахнет, но погоди, как только к вечеру дождь пойдет…
Оба свернули за угол.
– А бывает, они по мосткам за девушками гоняются – такой грохот стоит!.. Но наружные комнаты с этой стороны выходят окнами в проулок. И света мало, и вонь снизу жуткая.
– Понятно, – пробормотал Шелк.
– Так что с той стороны житье тоже не сахар, да еще решетки на окнах терпи. Нет, я от добра добра искать не стану!
Остановившись, Синель выдернула из ложбинки меж пышных грудей ключ на шнурке и отперла одну из дверей.
– А те комнаты, дальше, свободны?
– Ага, как же! Свободных, по-моему, во всем доме ни одной не найти. Орхидея уж месяц как всем приходящим дает от ворот поворот. Моя подружка хотела бы к нам перебраться – я обещала сказать ей, когда кто-нибудь съедет.
