– Знаешь, я, сидя на твоем месте, слова бы Мускусу поперек сказать не рискнул, а ты осадил его, и тебе это сошло с рук. Ты молод, силен и наделен еще парой достоинств, которых нет у нас, остальных. Во-первых, авгура никто ни в чем этаком не заподозрит, а во-вторых, у тебя имеется недурное образование – начистоту говоря, куда лучше, чем у меня. И вот скажи мне как вор вору: неужто ты хоть нутром, в глубине души, не сознавал, что красть принадлежащее мне не по совести?
Шелк помолчал, собираясь с мыслями.
– Сознавал, разумеется, но… порой, видишь ли, поневоле приходится выбирать одно из двух зол. Ты богат и, лишившись моего мантейона, по-прежнему останешься богатым, а сотни семей, крайне бедных семей, живущих в нашем квартале, без моего мантейона станут еще беднее. Это и послужило решающим доводом.
Тут он умолк, ожидая, что голова снова взорвется болью под нажимом костяшек Мускуса, но боли не последовало.
– Ты предлагал поговорить как вор с вором, то есть, видимо, без утайки, – добавил он. – Так вот, если уж начистоту, я и сейчас нахожу этот довод не менее основательным.
Кровь повернулся к нему:
– Ну да, патера, еще бы! Удивительно, как тебе не пришло в голову такого же стоящего оправдания, чтоб пристрелить Ги. Многие «подвиги» твоих богов гораздо, гораздо хуже.
– Да, несравненно хуже, – кивнув, согласился Шелк. – Однако боги намного выше, могущественнее нас, а посему вольны поступать с нами как заблагорассудится, подобно тому, как ты подрезаешь ручной птице крылья, не чувствуя за собою никакой вины. Гиацинт – дело другое: я по сравнению с нею вовсе не высшее существо.
Кровь усмехнулся:
– По-моему, ты, патера, – единственный, кто так считает. Ладно, насчет морали с нравственностью тебе виднее: это ж, в конце концов, твое ремесло. Ну а я – человек деловой, и проблемка у нас с тобой тоже чисто деловая, ничего сложного. Я отдал городским властям за твой мантейон тринадцать тысяч. Сколько он, по-твоему, стоит на самом деле?
Перед мысленным взором Шелка сами собой возникли свежие, юные лица детишек в палестре, усталые, но счастливые улыбки их матерей, благовонный дым жертвенного огня, поднимающийся с алтаря к проему божьих врат в крыше…
– Ты о деньгах? В деньгах его цены не исчислить. Он бесценен.
– Именно! – Взглянув на иглострел, который по-прежнему сжимал в кулаке, Кровь сунул оружие в карман украшенных вышивкой брюк. – Так тебе сердце подсказывает, потому ты и явился сюда, хотя наверняка понимал, что запросто можешь не уйти отсюда живым. Ты, кстати сказать, не первый, кто пробовал ко мне забраться, но первый, кому удалось попасть в дом.
– Хоть какое-то утешение.
– Вот потому я тобой и восхищаюсь. Потому и думаю, что с тобой можно провернуть кой-какое дельце. Выставленный на торги, патера, твой мантейон стоит ровно тринадцать тысяч карточек. Ни единой долькой дороже либо дешевле. Нам это известно, так как он продавался с торгов всего несколько дней тому назад и продан был за эти самые тринадцать тысяч. Такова его цена для делового человека. Ты мою мысль понимаешь?
Шелк кивнул.
– Ясное дело, у меня имелись на него планы. Планы очень даже прибыточные. Однако на нем свет клином не сошелся, и потому вот тебе мое предложение. Ты говоришь, твой мантейон бесценен. Бесценен… это же целая прорва денег! – Облизнув губы, Кровь сузил глаза, устремил взгляд в лицо Шелка. – И я, деловой человек, извлекающий чистую прибыль откуда только возможно, но никого, вот те слово-лилия, никого не обжуливая, не жадничая, говорю: остановимся посередке. Заплатишь мне вдвое против того, что заплатил я, и мантейон твой.
Шелк раскрыл было рот, но Кровь поднял кверху ладонь.
– Погоди. Давай сначала в точности как фартовый с фартовым вопрос обкашляем. Я уступаю тебе мантейон ровным счетом за двадцать шесть тысяч. Все расходы на мне. Никаких фокусов, никакого раздела собственности. Двадцать шесть тысяч, и он твой. Твой целиком.
С каждым его словом возносившиеся все выше и выше надежды Шелка рухнули, рассыпались в прах. Неужто Кровь всерьез считает его богачом? Ну да, кое-кто из мирян действительно думает, будто авгуры все поголовно богаты…
– Я ведь уже рассказывал, чем владею, – напомнил он. – За все мое имущество не выручить даже двух сотен карточек. Имущество матери целиком стоило куда меньше двадцати шести тысяч, а после того, как я принял сан, навек перешло в собственность Капитула.
Кровь улыбнулся:
– Знаю, патера. Я не тупой. Еще выпьешь?
Шелк отрицательно покачал головой.
– Ну а я пригублю малость.
Как только Мускус вышел за дверь, Кровь вернулся в кресло, вновь уселся напротив.
– Знаю, знаю: двадцати шести тысяч у тебя нет даже близко. Конечно, проглатывать все, что ты тут наговорил, я подожду, однако, будь у тебя за душой хоть пара тысчонок, ты б там, на Солнечной улице, не торчал. Но ничего: кто сказал, что бедность – это на всю жизнь? Знаешь, глядя на меня, может, и не поверишь, но я сам когда-то был бедняком.
– Отчего же, охотно верю, – возразил Шелк.
Улыбка Крови исчезла как не бывало.
