В начале XX века существовало огромное количество школ и течений, спорящих и даже враждовавших друг с другом. На этом пестром фоне поэзия Ахматовой заняла особое место. Чувствовалось, что у молодого поэта свой голос, своя интонация. Вместе с Н. С. Гумилевым и О. Э. Мандельштамом Ахматова составила ядро нового течения в русской поэзии –
Акмеисты поставили своей целью реформировать символизм, главным недостатком которого, с их точки зрения, было то, что он «направил свои главные силы в область неведомого». Своими учителями они считали Шекспира, Рабле, Вийона, Готье. Акмеисты мечтали соединить воедино внутренний мир человека (Шекспир), «мудрую физиологичность» (Рабле), «жизнь, нимало не сомневающуюся в самой себе» (Вийон) и «достойные одежды безупречных форм» (Готье). Главное значение в поэзии приобретает, по мысли теоретиков акмеизма, художественное освоение многообразного и яркого земного мира. Поэт-акмеист не пытался преодолеть «близкое» земное существование во имя «далеких» духовных обретений. Высшее место в иерархии акмеистских ценностей занимала культура. С этим связано и особое отношение к категории памяти. В отличие от романтически, мистически настроенных символистов, акмеисты декларировали необходимость вернуть поэзии ощущение реальной жизни. Однако очень часто поэзия акмеистов останавливалась лишь на разнообразных, умелых, тонких, даже изысканных формах внешней фиксации явлений.
Об этих годах Ю. П. Анненков вспоминал: «…Застенчивая и элегантно-небрежная красавица… Грусть была… наиболее характерным выражением лица Ахматовой. Даже – когда она улыбалась. И эта чарующая грусть делала ее лицо особенно красивым. Всякий раз, когда я видел ее, слушал ее чтение или разговаривал с нею, я не мог оторваться от ее лица: глаза, губы, вся ее стройность были тоже символом поэзии». Не менее яркий образ запечатлел Г. П. Струве: «Ахматова поражала и покоряла той музыкой, той божественной гармонией, которая исходила из нее и все вокруг преображала. Не только в стихах, но всем существом своим, – и не в том ли ее необычность? Ахматова была самой поэзией, высшим и чистейшим ее воплощением».
Тематический диапазон ахматовской лирики расширяется в сборнике «Белая стая» (1917), где источником вдохновения для поэта стала любовь к России.
В вихревом 1917 году, когда произошла ломка привычных для круга Ахматовой представлений о жизни и предназначении поэта, она осталась со своей родиной, разоренной и окровавленной, но по-прежнему родной.
После революции творческая судьба Ахматовой сложилась драматично. В начале 20-х годов были опубликованы две книги стихов: «Подорожник» (1921) и «Anno Domini» (1922). В. Б. Шкловский указывал на глубоко интимный характер сборника «Anno Domini». Г. В. Иванов, отзываясь о сборнике «Подорожник», писал: «Ахматова принадлежит к числу тех немногих поэтов, каждая строчка которых есть драгоценность».
В 20-е годы Ахматова с большим интересом занималась изучением жизни и творчества А. С. Пушкина. Она раскрывается как оригинальный и глубокий исследователь творений великого поэта. Обращаясь к пушкинским произведениям и биографическим фактам, она по-новому их интерпретирует, выявляя зашифрованные подтексты на первый взгляд простых и ясных стихов.
Середина 20 – конец 30-х годов – один из тяжелейших в жизни Ахматовой периодов творческой изоляции, когда ее поэзия попала под удар идеологической машины ВКП(б), проводившей политику перевоспитания непролетарских писателей. С 1924 года ее стихотворения перестали печатать, что продолжалось вплоть до 1939 года, а изданные произведения подвергались несправедливой критике. Три ее книги – «Четки», «Белая стая» и «Anno Domini» – были внесены в список изданий, подлежащих изъятию из библиотек и с книжного рынка. После опубликования в журнале «Русский современник» двух стихотворений – «Новогодняя баллада» (1923) и «Лотова жена» (1922–1924), а также после блистательных выступлений Ахматовой в Москве она оказалась в «черном списке», в который попали и другие авторы «Русского современника», признанного буржуазным и вредным.
В рабочих тетрадях, хранящихся в РГАЛИ (Российском государственном архиве литературы и искусства), Ахматова неоднократно возвращалась к теме своего вынужденного молчания с середины 20-х по конец 30-х годов: «После моих вечеров в Москве (весна 1924 г.) состоялось постановление о прекращении моей литературной деятельности. Меня перестали печатать в журналах, в альманахах, приглашать на литературные вечера».
