Кареев (
Закрыв дверь, Берёзкин берёт свечу со стола и находит глазами кареевское кресло. Видимо, полковника вводят в заблуждение длинные волосы сидящего перед ним человека.
Берёзкин. Прошу прощенья, товарищ художник, не различил впотьмах. (
Кареев. Приятно… но, как уже было сказано моим сыном, я не художник, а геолог.
Берёзкин. Прошу снисхожденья за дурную память: уволен по контузии. Сказали: ты своё отвоевал, теперь иди отдыхай, Берёзкин. Тогда Берёзкин взял чемоданчик и пошёл в пространство перед собою…
Что-то случается с ним; с закрытыми глазами он мучительно ищет порванную нить. Кареевы переглядываются.
Простите, на чём я остановился?
Юлий. Вы взяли чемоданчик и пошли куда-то…
Берёзкин. Точно, я пошёл отдыхать. Вот я хожу и отдыхаю. (
Кареев. У нас также настроение по погоде, полковник. Хороший случай проверить действие вашего напитка…
Они садятся. Все трое смотрят на жарко полыхающую свечу. Течёт долгая объединяющая их минута.
Так что же, по вашему мнению, прежде всего надо человеку в жизни?
Берёзкин. Сперва – чего не надо. Человеку не надо дворцов в сто комнат и апельсиновых рощ у моря. Ни славы, ни почтенья от рабов ему не надо. Человеку надо, чтоб прийти домой… и дочка в окно ему навстречу смотрит, и жена режет чёрный хлеб счастья. Потом они сидят, сплетя руки, трое. И свет из них падает на деревянный некрашеный стол. И на небо.
Кареев. У вас большое горе, полковник?.. семья?..
Берёзкин. Так точно. В начале войны я перевёз их сюда с границы – Олю-большую и Олю-маленькую. Опрятный такой домик с геранями, на Маркса, двадцать два. Последнее письмо было от девятого, десятого их бомбили всю ночь. Вот третьи сутки сижу в номере и отбиваюсь от воспоминаний. Чуть сумерки, они идут в атаку. (
Юлий. Это не важно… Раскроем и мы нашу аптеку. У нас тут имеется отличная штука от воспоминаний.
Берёзкин (
Он разливает, и сперва Кареев прикрывает свою чарку ладонью, потом уступает полковнику, не выдержав его пристального взгляда.
Сожалею, что лишён возможности показать вам карточку моих Оль. Утратил по дороге в госпиталь. Только это и могло разлучить нас.
Он поднимается и с чаркой в руке, не чуя ожога, не то дразнит, не то обминает пальцами длинное, трескучее пламя свечи. Кареевы не смеют прервать его раздумья.
Ну, за мёртвых не пьют… тогда за всё, за что мы дрались четыре года: за этот бессонный ветер, за солнце, за жизнь!
Они закусывают, беря еду просто руками.
Кареев. На мой взгляд, витамина «У» здесь у вас шибко переложено… (
Берёзкин. Если меня не обманывает болезненное предчувствие, вы собираетесь пролить мне бальзам на рану.
Кареев. Пожалуй. Увечья войны лечатся только забвеньем… Кстати, вы уже побывали там… на Маркса, двадцать два?
Берёзкин. Виноват, плохая голова, не схватываю манёвра. Зачем: удостовериться, порыться в головешках… или как?
Юлий. Отец хочет сказать: на это следует наглядеться один раз досыта и уезжать на край света. Раны, на которые смотрят, не заживают.
Снова откуда-то из подземелья осатанелый топот множества ног.
Берёзкин. Во имя того, чтоб не замолк детский смех на земле, я многое предал огню и подавил без содроганья. Малютки не упрекнут Берёзкина в малодушии… (
