Паллиативом послужила книга Н. Н. Берберовой о масонах, мои благожелатели сказали, что я напечатал «донос на Россию». Удивительно, упрек исходил от людей, составивших со временем антироссийскую, так называемую «пятую колонну». Кроме этого обвинения, когда историко-политическое откровение подняло тираж, пусть и не до бульварного уровня, в печати кто-то вякнул «Не по профилю!» Тут у меня на загривке вздыбилась шерсть и внутренний мой голос зарычал, обращаясь к требовательному критику: «Не по профилю, говоришь?! Попадись ты мне…».
Печатание книги Берберовой «Люди и ложи», как и «Московского дневника» Роллана (наши основные заслуги плюс печатание Константина Леонтьева, первенство, которое у нас отнимают) было драматическим. «Московский дневник» Роллана с 1934 года хранился в Архиве Горького, куда был помещен по совету русской жены Роллана, бывшей секретарши Горького М. П. Кудашевой (Горький, никогда не ссорившийся с покинутыми женщинами, распределял отработавших у него секретарей по зарубежным писателям). Роллан распорядился не печатать дневник сорок лет. Срок выдержали с лихвой. «Дневник» нам, в соперничестве с «Иностранной литературой», достался по праву родства с Архивом Горького, где хранился взрывной документ замедленного действия: описание неэкономического подхода к экономическим проблемам. Получив от Берберовой разрешение на публикацию её книги, мы не подозревали, что опять попадем в переплет. Берберова дала разрешение и другому журналу. Пришлось, чтобы не оказаться в хвосте, перебирать номер, что, помимо хлопот,
С булгаковских времен в доме многое изменилось. Под полом ресторана уже не лежала медная прокладка – мера противопожарной безопасности. В годы войны огромную плиту из ценного металла использовали на оборонные нужды. Зато сохранился или, точнее, оказался забыт и заброшен небольшой павильон, где помещалось кабаре, запечатлённое изумительным пером Булгакова. У нас в редакции хранился ключ от кабаре. Мы осмотрели надстройку: пыль, тлен, развалившиеся подмостки, здесь давно не канканировали. Но, думал я, тем привлекательнее будет восстановленное питательно-увеселительно-просветительное заведение. «Ку-пи-те-буб-лики…» Изысканные блюда с музыкой и пляской да ещё с приправой из беллетристических реминисценций! Пищевая преемственность, обогащенная литературными аллюзиями. Каково?
Так я жил или пытался жить по законам рынка. Однако ресторанно-литературный замысел оказался похоронен не приговором какого-нибудь критика. «Мы не имеем на это права», – осадил меня мой менеджер, проще говоря, завхоз. Крыша-то была не наша! По контракту, который сам же я подписал, нам запрещался так называемый sublet, пересдача в наём. А что если бы, нарушив контракт, мы открыли бы рестокабарант? Даже директор ресторана ЦДЛ, чуть было не попавший в советские времена под суд, а с перестройкой переживший Ренессанс и ставший владельцем того же писательского заведения, даже такой оборотистый человек меня спрашивал: «Когда погуляем на крыше?».
Запад разделял нас на консерваторов и демократов. На самом же деле среди нас были подготовленные или же совершенно не готовые к переменам, в особенности если бухаринский совет «Обогащайтесь!» подавали вовсе не привыкшим иметь дело с деньгами. Такому совету последовать способен лишь тот, кто исподволь уже обогатился.
Рядом с нашей редакцией, через улицу, засверкала вывеска частной фирмы, едва родившейся, но по наружному блеску было видно, что дело заложено на богатой основе. А нашу старую, тусклую доску кто-то расколотил, и нам было не на что её починить.
