Студенты из нашей страны избегали меня. Почему, стало понятно после того, как один преподаватель рассказал мне о студентке из российских эмигрантов, поговорившей с ним по душам. Преподаватель меня спросил, похоже ли на правду ею рассказанное? Душевная история отдавала легендой. Творимые легенды начинались с утвердительного ответа на первый же вопрос официальных инстанций: «Подвергались ли вы в Советском Союзе преследованиям?». Мои молодые соотечественники могли американцам живописать, как их преследовали, но со мной в разговоры не вступали.
Мой знакомый соотечественник неплохо зарабатывал на письменных повествованиях о преследованиях. Зная языки, он тем, кто выехал, а языков не знал, сочинял рассказы о том, как их преследовали. Сам он, я думаю, не подозревал, что подражает Дефо. Одним из многочисленных сочинений создателя «Робинзона Крузо» являлись будто бы дословные записи покаяний преступников, это были такие же «записи», каким явился роман, «написанный им самим» – моряком из Йорка. Так и мой знакомый создавал правдоподобные «показания» о преследованиях. Эмиграционная служба, вероятно, догадывалась, что это – выдумка, но принимала по принципу Se non e vero, e ben trovato, пусть неправда, зато хорошо изложено. В одном из «показаний» от имени заказчиков мой знакомый рассказал, им пришлось выехать, потому что
Российская студентка, знавшая имя Канта и поразившая американскую профессуру осведомленностью, была исключением: отличалась общительностью. Она не говорила, будто в Советском Союзе её преследовали, но все-таки присочинила. Меня она уверяла, будто жила в центре Москвы, а жила на окраине, на Хорошевском шоссе. Спрашиваю: «Разве это центр?» Студентка уже успела усвоить, что всё, даже география города, есть твое мнение, и она свое мнение выразила: «Для меня это центр». Она же мне сказала, что её отца не выпускают из России. Кем был отец, я не спрашивал. Но жили они в тех домах, что были построены немецкими пленными и заселены нашими военными. Оказалось, действительно её невыпускаемый отец – военный. Мне она этого не говорила, но как-то в библиотеке ищу по компьютеру книгу, по ошибке нажимаю не ту клавишу, выскакивает её фамилия, необычная, легко отличимая. Числится по разделу «Оборонные документы. Доступ ограничен». Короче, в спецхране. При встрече спрашиваю: «Это твой отец?» Нет, отвечает, дедушка. Два поколения при погонах снабжало заграницу секретными сведениями, что и обеспечило внучке-дочери поступление в университет, где она поразила профессуру знанием имени немецкого философа.
Узнал я и других детей, чьи родители обеспечили их заграничное обучение выдачей научных секретов и разбазариванием музейных ценностей, тех секретов и ценностей, которые советская власть доверила хранить и беречь этим папам и мамам, а папы и мамы, очевидно, сторонники горбачевского нового мышления, делились с мировым сообществом национальными сокровищами и государственными секретами. Что спрашивать с родителей, если пример «открытости» подал назначенный в перестройку председателем КГБ и первым делом выдал Западу такие секретные документы и такие тайны, что наши противники подумали, что их обманывают. Промышляли большие ученые, невероятные эрудиты продавали за рубеж попавшие к ним руки книжные фонды, а пришедшие к власти преступным путем, сочувственно понимая эрудитов, их щадили и даже награждали как хранителей национальных сокровищ, очевидно, по-христиански раскаиваясь в собственных грехах и следуя заповеди «Не судите, да не судимы будете».
