Литература как жизнь. Том I полностью

Деловых динозавров, какие у нас не водились, я успел увидеть за время моих ещё первых командировок. Работоголики, по-нашему одержимые бесом деятельности, доживали свой исторический век, сидя по своим мастерским и лавочкам, готовые сидеть хоть круглые сутки в ожидании потребителя. Заставить их в положенный срок прекратить заниматься своим делом можно было лишь силой закона, запрещавшего работать дольше определенного часа, и угрозой крупного штрафа. Теперь, шагая мимо тех же мастерских и лавочек, видишь объявления «По праздникам не работаю», «Приходите в другой раз», «Скоро вернусь», «Ушел в отпуск». Куда же ушел от своего дела? А дело уже не его, он перестал быть хозяином, продал свою лавочку и в бывшей своей лавочке работает служащим «от и до». И работает так, как работают, занимаясь не своим делом. Делает вид, что работает (знакомо?), а сам ждет не дождется, когда лавочку можно будет запереть и вывесить на дверях «Закрыто». Надо было мне заверить документ, ищу нотариальную контору, нахожу: «Открыто». Захожу и слышу: «Нотариус взяла выходной». Возмущение выражаю крепкими словами, они не понимают, я понимаю свою ошибку: выругался по-русски. Невольно получилось, почувствовал себя, как дома: расхлябанность такая, что поверить трудно: вроде винтов со стершейся резьбой, сколько ни закручивай – не держат. Всегда всё было, вопрос в степени и пропорции. У нас на потребителя смотрели как на помеху интересному разговору. «Разве вы не заинтересованы…» – стал я спрашивать в Москве на почте, где на меня долго не обращали внимания. Ответили, сжигая меня взором: «Мы ни в чем не заинтересованы». И вот, заходя в магазин, вижу, что мешаю продавцам наговориться.

На протяжении примерно сорока лет в Америке, с 60-х годов, поддерживали попустительство и допопустительствовались. Неспособностью сосредоточиться студенты доводили меня чуть ли не до истерики. Я начинал им угрожать: «Вас на работу не возьмут, вы же думать о деле не можете!» Думают преимущественно о своих «девочках» и «мальчиках», и если приходит нам очередной счет с ошибкой, то я, зубами скрежеща, догадываюсь, это выписал кто-то из моих студентов, которого имели несчастье взять на работу. Уже какой год в списке бестселлеров числятся книги Малькольма Глэдвелла, доказывающего, что не умея и не зная, можно достичь всего. Автор пудрит читателям мозги, ссылаясь на полумифы и мифы о том, как кому-то что-то удалось «вовсе без понятия». «Это протест против образованности и талантливости», – пишет рецензент, обнаруживший в имеющих невероятный успех книгах ошибки, что, очевидно, и обеспечивает успех автору. Он собственным невежеством доказывает: «Дерзай, не зная и не умея!». Самый знаменитый современный творец, Энди Уорхол, маслом не писал и не рисовал, раскрашивал фотографии, сделанные не им, и вот по его примеру неспособность и неумение возведены в творчество.

Энди Уорхол! С каким почтением студенты произносили это имя. Студентка, прослушавшая мой курс о развитии эстетических представлений, слушала внимательно, возражать не возражала на мою критику, но в конце семестра после занятий подошла и говорит: «Энди Уорхол – серьезное явление». Серьезен не он сам по себе, серьезны последствия его примера. «Поп-художник Энди Уорхол побудил множество людей поступить в художественные школы, и большинство из этого множества сделались безработными»[324]. Школы их ничему не научили. Ведь сам Энди Уорхол не мог быть образцом рисовальщика или живописца, он считал, что главное – суметь стать знаменитостью. Неважно, какой знаменитостью, важно стать знаменитым, хотя бы на пятнадцать минут. «Все, что вы восхваляете, было и ушло, а что вы критикуете, существует и ничего другого сейчас нет», – это имела в виду рассудительная студентка. А раз нет, стало быть, остается один выход, играть по современным правилам, иначе не пробьешься. Вдумчивой студентке я не ответил. Что скажешь? Ей жить в этих – не других условиях. Сорок лет тому назад Михаил Лифшиц, сообщая о шестидесяти тысячах долларов, уплаченных за пустые стены Ива Клейна, не говорил, что «дальше ехать некуда». Напротив, говорил: посмотрим, что будет дальше, но, думаю, не предполагал, как далеко зайдет. Сколько дали на аукционе за фотографию, раскрашенную Энди Уорхолом? 42 (прописью: сорок два) миллиона. И это не последняя цена. По сообщениям печати, раскрашенные Энди Уорхолом фотографии идут на престижнейших аукционах дороже классической живописи. В том и заключается рыночная экономика: ценность предмета сама по себе, а стоимость того же предмета, принятого на рынке за товар, сама по себе.