Леонтьевские мысли о соотношении литературы и действительности подхватил Розанов. У нас на глазах розановское проклятие русской литературе,
Из книги следует, что путь России – это непрерывное отклонение от своей самобытности под напором чуждых сил. От подобных проблем нельзя отмахиваться, как поступали во времена веры, цензуры и догматизма, но разве не формировались все страны и нации под напором чуждых сил? Даже Китай, веками служивший символом застывшей самобытности, менялся под нажимом извне. А кто и когда отклонился от самобытного пути у нас? Собравшийся эмигрировать в Англию творец российской государственности Иван IV, он же Грозный? Возможно, и уехал бы, согласись английская королева принять его предложение руки и сердца.
«Все разрушительные силы объединяются против православия и самодержавия», – сквозная идея Иванова. А помещичьи крестьяне со времен отмены Юрьева дня не объединялись против самодержавия?
Лишь внешние силы вызвали в православии раскол, который Иванов называет величайшим несчастьем России?
Умолчаний в книге Иванова полно, умалчивается о том, что мешает ему провести любимую мысль. Если в идиллической картине безмятежного супружества Императора Павла не названа фаворитка, то не упомянуто, что Пушкин продолжал называть великим вольнодумца-масона Вольтера. Не упомянут и тот последний личный доклад Родзянко царю, когда председатель Думы решился высказать императору предостережение, зато говорится: «Родзянко шлет в Ставку ложную информацию», а что за информация не сказано. Очевидно, депеша о начале революции. Сообщение о начале революции Иванов, возможно, счел ложью, поскольку сообщать было преждевременно – ещё не начался штурм Зимнего Дворца, хотя стоило взглянуть в окно и посмотреть, что происходит на столичных улицах.
Взявший на себя роль главнокомандующего царь, по утверждению Иванова, не проявлял ни малодушия, ни растерянности. Надо думать, имеется в виду хладнокровие, с каким царь положил в карман телеграмму о Цусимском разгроме и продолжил в игру теннис или отложил в сторону телеграмму о падении Порт-Артура и продолжал завтракать. Или за отсутствие малодушия и растерянности принять упование государя на волю Божью?
По Иванову, врагами России являлись выдающиеся русские люди, сбитые с толку масонами. Однако даже исключения, сделанные Ивановым, и те не подкрепляют его тезиса. Крупнейшее вроде бы исключение – Пушкин. Но о Пушкина разбиваются все построения, предвзято воздвигнутые ради любимой мысли. Пушкина не склонить к одному лагерю, он, говоря словами Данте, сам своя партия. Между тем Иванов, говоря о Пушкине, не сводит вместе все хорошо известное. Он не отрицает, что с молодости поэт был соучастником вредных сил, однако не упоминает о том, что Пушкин до конца своих дней чтил бунтовщиков-декабристов как духовных братьев и оставался сторонником Петровских реформ, проделанных, согласно Иванову, в интересах масонов.
Свою любимую мысль Иванов провести торопится, у него для исследования многослойных ситуаций мало документации, источники вторичны, для изучения не оказывается ни времени, ни печатного пространства. Масон Кутузов хотел, согласно Иванову, проиграть брату-масону Бородино: «битва проходила без участия Кутузова, он ничем не руководил, ничем не распоряжался, все делалось другими, помимо его»[88]. Сказанное о полководце, которого считают спасителем Отечества, это – допущения, и возникли допущения не на пустом месте, о чем говорит уклончивое отношение к славе Кутузова такого современника, как Пушкин, и его же не однажды самим подчеркнутое преклонение перед Барклаем, который, согласно мнениям, приведенным Ивановым, и явился победителем Наполеона. Однако Пушкин поспешил корректировать свое мнение о Кутузове и его «мудром деятельном бездействии». Затем Кутузовское кажущееся неделание как фактор моральной победы оправдал потомок участников битвы – Толстой, чьи предки с обеих сторон, отцовской и материнской, на поле Бородина сражались, и сражались с отличием. Видимую кутузовскую пассивность создатель «Войны и мира» сделал аргументом в своей философии истории. Сопоставление пушкинской сдержанности в оценке Светлейшего с толстовским оправданием его было бы достаточно для исследования того же объема, что и обзорная книга о пагубном воздействии масонства на Россию. Между тем у Иванова в книге ни одного доказательства влияния масонов на Кутузова, а его допущения историк счел недоказанными, одно из допущений – «до смешного легковесным»[89].
