И сам термин изменчив, как хамелеон, и далеко не каноничен, не "устаканен" ни жизненно, ни философски по причине его молодости. Г. Федотов предлагал считать интеллигенцией специфическую группу, "объединяемую идейностью своих задач и беспочвенностью своих идей". Но "беспочвенность" здесь синоним не западничества, а недостижимости. Это "тепло" по отношению к жизни Эдуарда Савенко, но далековато от жития Эдуарда Лимонова, написанного им самим: Лимонов убеждён в скорой - что там! - в стремительной, в течение срока его земной жизни, достижимости идей, на которые он эту жизнь беззаветно кладёт. И здесь очень соблазнительно узреть неправоту философа Федотова и склониться к правоте сочинителя Лимонова. Или социолога и революционера, как и сам Лимонов, П. Лаврова, который называл интеллигентов "критически мыслящими личностями, борющимися за определение социально-этических идеалов и идущими к определённой цели".
Какими путями они идут, другой вопрос. Лев Толстой описывал своё обучение езде на велосипеде в Московском манеже. Рядом с ним двигалась зигзагами некая дама. И, чем больше великий старец думал о том, как бы не наехать на даму, тем неизбежнее приближалось столкновение. Лимонов, наоборот, думает о манёвре, который приблизит столкновение с "дамой", будь то нынешняя оппозиция или всегдашняя власть. Потому что если очистить понятие "интеллигенция" от всех примесей, останется единственная суть - "борьба за освобождение". У этой борьбы нет исхода, и она, безусловно, ограничена - не армией, не полицией и не партийными конкурентами, а только лишь временностью бытия человеческого. Смертью, попросту говоря. Но Лимонов слишком много сделал для своего бессмертия, то есть полного освобождения, чтобы заморочиваться такими пустяками.
Геннадий РУКОЛАДОВ
<p><strong>Вне возраста</strong></p>Вне возраста
Эдуард Лимонов - 70
С Эдуардом странно связана вся моя жизнь.
Меня ещё не было на свете, а он ещё
не уехал за границу и пришёл домой к моим родителям, на Фрунзенскую набережную. Где-то в соседнем доме жила Леночка Щапова, вдохновительница первого его романа. Лимонов, кудрявый юноша, провожал к моему папе-священнику его духовную дочь Анастасию Ивановну Цветаеву. "Ужасная была жара!" - легко вспомнил Лимонов тот день, когда я ему сказал.
Он эмигрировал, а волею судеб к моему отцу приехала за пастырским советом брошенная лимоновская жена, безутешная Анна, и стала присылать из Харькова большущие письма.
