Игру с фамилией автора разгадывают даже дети. Таким вертлявым Ершом он был в молодые годы, пока уход близких, любимых людей не вогнал поэта в состояние «страшной хандры». Вспоминается тут и старорусская повесть о Ерше Ершовиче – «о щетине и ябеднике, о воре и разбойнике, о лихом человеке, как с ним тягалися рыбы лещ да головль».
Герои Ершова – не пейзане с фарфоровых тарелок. Он показывает крестьян, которые думают о выплате оброка, трудятся, ловчат. Мужик у Ершова посрамил царя – эдакого комического деспота. Иванушку читатели (в первую очередь – дети) сразу встречают как родного. Нет сомнений, что он выражает одну из граней «русской мечты». У этой мечты есть ниспровергатели. Вот, мол, какой ленивый народишко: в героях у него дураки и емели, которые за здорово живёшь получают богатство и полцарства. Ну, во-первых, похожие герои есть в любом фольклоре – например, у немцев с их «протестантской этикой». Но главное – приглядимся, почему Иванушка побеждает. Почему волшебный помощник верен Ивану-дураку? Не просто так Иванушке привалило счастье. Кобылица награждает его за честность и простодушие! Ершовская поэтическая речь легко переваривает прибаутки – без погони за оригинальными рифмами и плавной напевностью. В Горбунке нет пушкинского романтизма, сказочная фантастика преподносится запросто – как в пересудах на завалинке. Когда в сказке есть простодушие и непринуждённость – это полдела. Необходима соль, чтобы строки оставались в памяти, становились крылатыми. И многие репризы Горбунка мы помним с детства:
В простонародном духе к тому времени писали многие: и Радищев, и Каразмин, и Мерзляков. Но у Ершова совсем не было натужной литературности, прихотливые и поэтичные деревенские обороты льются свободно. Пушкину приписывают высказывание: «Ершов владеет стихом точно своим крепостным мужиком». Сразу и не определишь, что эту сказку писал дворянин из непоротого франкоговорящего поколения. Сам Ершов упрямо повторял, что только обработал и записал народную сказку. Правда, Белинский невысоко оценил мастерство сказочника: он не любил стилизации фольклора, считал, что и у самого Пушкина непременно «из-за зипуна виднеется фрак». Ершовскую сказку он наградил таким вердиктом: «Не имеет не только никакого художественного достоинства, но даже и достоинства забавного фарса. Говорят, что г. Ершов молодой человек с талантом; не думаю, ибо истинный талант начинает не с попыток и подделок, а с созданий, часто нелепых и чудовищных, но всегда пламенных и, в особенности, свободных от всякой стеснительной системы или заранее предположенной цели». Недооценил. Не разглядел Виссарион и столь ценимого им демократизма: Ершов не терпел сословного снобизма, сатирический образ родовитого спальника тому порука.
В 1843 году «слишком чопорная» цензура запрещает сказку. Нового переиздания пришлось ждать долго: тринадцать лет. Слава «Конька» от этого только выросла, хотя иногда казалось, что его подзабывают. А крамольного в Горбунке и впрямь немало. Там можно разглядеть и намёки на декабристов, и язвительные упрёки императору, который, как «кит державный», всех держит в глотке. Да и царь у Ершова получился не слишком умный, зато вероломный и сластолюбивый, да ещё и скорый на жестокую расправу («Прикажу тебя пытать, по кусочкам разрывать…»). В 1840-е так представлять монархов не дозволялось. Но острые подтексты придают азарта автору, без них и сказка не сказка.
Подражания ершовской сказке стали появляться в середине XIX века и отзывались даже в поэмах о злоключениях Горбачёва – помните, ходили такие вирши «в списках»: «Горбачёв проснулся рано, встал ускоренно с дивана…»?
О Ершове иногда говорят с грустью: рождён великим сказочником, показал удивительный дар в «Коньке», но не сумел прислушаться к самому себе, не стал разрабатывать золотую жилу. Так и остался автором одного популярнейшего произведения.
Он в лирическом ключе рассказал о непростой судьбине – личной и литературной:
Это – о временах появления «Конька», золотые годы поэтической молодости. И вдруг, как будто тёмные силы взяли верх в страшной сказке:
