- Ой! Пишите!!! – (не записывайте, а «пишите») уж так императивно повелела она.
«Гос-по-ди! Неужели я смогу ЕЙ звонить?! И неужели я буду вхож в её благословеннейшее семейство?!» - пронеслось в глупой моей голове, в то время как Лена переместилась почти что мне за спину.
И тут на меня нахлынул рой идиотских мыслей. А не «надавил» ли я на Лену? А, может быть, за дачу телефона её отругает мама? А, увидев телефон одногруппницы, не истолкует ли Лена его как-то превратно? Промелькнуло и что-то гадкое от гордыни. И глупо-возвышенное: я хочу чтобы всё было без всякого навязывания себя. И ещё чёрт его знает чего.
Вышло в итоге так:
- Да что уж теперь… - как последний идиот, тупо промычал я.
По лицу Лены пробежала досадливо-огорчительная тень.
- Нет-нет, пишите! – порывисто запротестовала она.
- Нет, - грубо обрезал я, безмерно любящий каждую её клеточку.
Повисло тягостное молчание. «Не простит!» - кретинически струхнул я.
Но когда мы направились к оставшейся в зале маме, то, словно не прерывалась, воскресла та удивительная, сразу возникшая между нами, гармония. Наши души вновь нежно и крепко переплелись. И стало ясно, что
никакой это был не флирт, а что с нами ещё перед театром случилась та самая, чистая, светлая и величайшая, может быть, на этом свете любовь.
Я остановился. Словно находясь в моём сильнейшем магнитном поле, тотчас стала и Лена.
- Лена! Только вы обязательно позвоните!.. – стихийно воззвал я и хотел было добавить: «Но лучше простите меня и дайте ваш телефон!». Но Лена так закивала головой, так подтвердила это словесно, так написалось всё это в её глазах, что вроде бы и смысла не было продолжать.
И когда мы, не чувствуя под собой ног, вошли в залу партера, то глядя на ликующую, с открытым огромным счастием ротиком, дочь, невольно просияла и мама.
Передав из рук в руки нашу общую драгоценность, я светски откланялся и быстро вознёсся на свой бельэтаж. И снова мог видеть прелестнейший профиль Лены … ну, и шедевр мировой классической оперетты…
Второй антракт начался с посещения туалета. Но если в мужской в Московской оперетте очереди просто нет, то в дамский – почти что на весь антракт. И вот в ней-то я и увидел Лену и её маму. Но перемена декораций была ужасной. Обе стояли молча. Недовольные и отвёрнутые друг от друга. С недоброй краской на лицах. Маму душил гнев. А бедная моя Лена, в чудовищной их немоте, возможно впервые, дерзнула ей дать отпор.
Я притормозил. Но сколь усердно не смотрел на Лену, удостоился лишь микросекундного взгляда, в котором успел прочесть: «Ну, что же вы? Я же
вам говорила!», при словно почудившемся шипении мамы: «И не смотри на него!»
И даже я, при всём своём идиотизме, понял, что виной всему было моё невзятие телефона. Казалось бы, можно было сейчас же подойти и по человечески объяснить, что всё совершенно не так! Что всё не потому!.. А это (то что есть) – и есть то самое единственное и неповторимое!.. Но от теперешней фурии-мамы исходили такие лютые, вражеские флюиды, что приблизиться к ней было просто-напросто страшно.
Покурив, я понуро поплёлся на бельэтаж. «Ну ладно, - инфантильно подумалось мне, - завтра позвонит Лена. И всё будет хорошо»,
В третьем действии всё шло именно так, как и всегда идёт в «Сильве». И всё подвигалось к счастливейшему финалу. А Лена? Лена вроде бы, и смотрела спектакль. Но как и во втором действии, и, тем паче, в антракте, я не видел, чтобы они с мамой о чём-нибудь говорили…
Не дожидаясь развязки, я вышел из бельэтажа. Оделся. С конечной целью на выходе попасться им на глаза. А там уж – как бог даст. Но едва вошёл в пустой холл гардероба партера, как увидел выбегающую из театра мамашу и с трудом поспевающую за ней Лену.
Да, это было бегство. Бегство от меня – самой отвратительной гадины на всём белом свете. Какой-то гниды. Погани. Скверны. Но никак уж не человека, по теперешнему маминому пониманию, достойного её Лены…
Когда я проснулся на следующий день, первой мыслью было мчаться на 15-ю Парковую улицу в надежде у самой элитной школы (а только в такой могла бы учиться Лена) её встретить после уроков. Но из-за боязни пропустить звонок, поколебавшись, остался дома.
Я ещё улыбался, во всех подробностях воссоздавая её прелестнейший образ…
Но день шёл томительно. И с каждым часом становилось всё тревожнее и грустней. И только поздним гибельным вечером до меня дошло: мама! Конечно же мама перекрывает всяческий путь ко мне!.. Которая ничего не знает о наших отношениях! Судит лишь по ложно истолкованному факту! И может навсегда извести наши судьбы!.. Ну, а мне-то что тогда делать?.. Ну, вроде бы, тупо ждать, когда перестанет…
И так, в постоянном ожидании главного звонка жизни, бездарно прошли студенческие каникулы, во время которых я мог бы беспрепятственно ездить к «элитной» школе. Прошли и те самые «две недели», через которые Лена должна была переехать. Всё стало ещё печальнее и глупей… Начался весенний семестр.
