Дома. Более всего Ахматова ревновала к славе. Её ненависть к Есенину объясняется именно этим. Она не понимала, почему Есенин так любим, а она – нет. Элитарное литературное окружение, восхваляющее её, – было всего-навсего окружением. Будучи злой, умной и холодной, она не понимала обаяния добра, воздействия на души тем теплом, к коему тянутся. Она приписывала Есенину подражательство Блоку, но я не знаю поэтов, более отдалённых друг от друга, чем эти двое. Неоднократное в течение ряда лет возвращение к теме «Есенин не поэт» обрисовывает Ахматову столь дурно, что становится странным её авторство и сомнительным. Она знала, что Заболоцкий не любит её как поэта, и тогда она набрасывается на замечательные стихи Заболоцкого, забыв, что тот прошёл свой трагический путь, страдая более, чем она сама. При этом Ахматова утверждает, что безнравственно не любить поэта за стихи, что надо разделять понятия – личность и поэт, что можно и нужно относиться к личности безотносительно к тому, нравятся или не нравятся тебе его произведения. Сама этого не могла и не умела. Себе прощала всё, другим ничего. Ненавидела чужой успех, а для себя самой успех считала главным. Она ревновала Ивинскую к Пастернаку более всего из-за того, что, будучи лживой, вороватой и лгущей, Ивинская была пленительной женщиной. Эта грешная Ева возбуждала в мужчинах желание и забвение себя. Они слепли и глохли (как Пастернак), но обожали в Ивинской истинно женское начало. Ахматовой женственность не была свойственна, она была наделена мужскими гормонами в большей мере, чем женскими. Мужчины это чувствовали и не любили её.
……
Ленинград встретил солнцем, теплом и своей неизбывной строгой красотой, которую тщетно пытаются изуродовать вывески и целые полотнища ландринного цвета, извещающие об успехе «демократии» и свирепого капитализма в обворованной стране. Краса Ленинграда – строгость, мера и вкус. Благодаря деятельности Яковлева и Ко – разбитые дороги, облупленные стены фасадов, безумные растерянные лица людей и множество ларьков, магазинчиков, палаток, в которых продаётся заграничная отрава. Выборгский дворец встретил нас теснотой (много помещений сдано фирмам). Ремонт обозначен новыми унитазами и отделкой одной гримёрной деревом вместо масляной краски.
«На дне» – зал огромен из-за пустоты. Приветствовали – третий чиновник из культотдела и А.М. Володин. Александр Моисеевич говорил со сцены добрые слова и подарил мне эскиз «Фабричной девчонки». Спасибо ему!
На сцену потянулись зрители с букетами, зал бурно аплодировал, кричал. Молодой человек в очках оказался Димой Ирдом. Он как олицетворение быстро идущего времени. Только вчера на сцену Капеллы, где я читала Есенина, выходил маленький мальчик с апельсином. Сегодня вышел с букетом молодой мужчина в очках, и его появление обозначило, что «вчера» – было пятнадцать лет назад.
Сегодня «посетила» мой поруганный и прекрасный город. Проехала по набережной, по Миллионной, по Большому проспекту Васильевского острова, по Петроградской. Старые особняки смотрят сконфуженно, словно они виноваты, что их лик грязен. Но строгие линии подлинной архитектуры остаются в своём совершенстве. Потом поехала к Оле. Она исстаралась, накрыла красивый стол. Стали смотреть пасхальную службу. Христос воскресе! Воистину воскресе! Служил Алексий. Ему трудно, за последнее время он сдал, совсем сед, похудел, голос слаб и хрипл. Жаль его очень. Трансляция из Иерусалима – с огромными свечами и яростными лицами, никак не похоже на нашу красивую, светлую службу, с лицами, полными веры, скорби и надежды.
Звонила Гале. Боже милостивый, помоги ей. Она старается доказать всячески, что она совсем здорова. Если бы было так, Господи! Сделай так, чтобы она была здорова, сотвори в радостные дни Пасхи исцеление! Чтобы она не попала опять в больницу, чтобы у неё была такая жизнь, которая ей радостна и без мук. Будь милостив к нам, Господи. После выходных поеду покупать ей телевизор: «Красный» не работает.
После жары – холод и ветер. Солнышко освещает гладь Невы, по утрам она стального цвета, днём сияет золотом, а ночью – синяя и отсвет фонарей на Кировском мосту – кажется уходит в глубь реки ровными оранжевыми колоннами. Храм на крови к вечеру синеет, высится прозрачной свечой. Инженерный замок ремонтируют, на шпиле построили деревянный дом из досок, и боишься, что изящный баженовский шпиль не выдержит этого насилия и исчезнет. Чайки легко взлетают с воды и парят.
На ленинградском телевидении – гулкая пустота. Кажется, прошёл страшный смерч и унёс в никуда людей, камеры, осветительные приборы, музыку, речь и таланты. Съёмка прошла быстро, стали подходить зрители с книгами, открытками. Но то, что было при социализме – радость, свобода общения, светлые лица, – ушло.
…БДТ без Товстоногова.
