Даже если бы Шекспир не написал ничего, кроме этого стихотворения, он всё равно остался бы Величайшим Поэтом Всех Времён и Народов. В 14 строках он сумел выразить самую суть человека и человечества вне зависимости от национальности и эпохи. Если краткость – сестра таланта, то Шекспир гениально краток: двумя-тремя словами он создаёт образы космической глубины и силы. Добро и Зло сталкиваются в каждой строке, и Зло неизменно побеждает. Многократное повторение союза «и» усиливает атмосферу безысходности и отчаяния. Зло торжествует во вселенском масштабе. Две последние строчки говорят уже не о мире, а о самом поэте. Мы видим, каким прекрасным человеком он был: он выбирает страдания и боль, лишь бы его любимый человек не оставался один на один со всей этой мерзостью.
И (!) мысли философа заключены в совершенную поэтическую форму: ни одного лишнего слова, ни одного лишнего звука.
Казалось бы, здравый смысл должен подсказать, что браться за перевод ТАКОГО произведения может только человек, у которого есть хотя бы крупица шекспировского таланта. Переводчик должен изо всех сил тянуться вверх, чтобы достичь постамента памятника великому барду. Увы, переводчики не пытаются подняться над собой, они стаскивают Шекспира с пьедестала в полной уверенности, что теперь стали одного с ним роста.
Первый перевод был сделан ещё в 1880 году Николаем Гербелем:
В этом переводе Шекспир подгоняется под некий эстетический шаблон, под условный поэтический штамп третьесортной русской поэзии последней четверти XIX столетия, в результате чего ясность и стройность оригинала превращаются в нечто косноязычное и невразумительное. В самом деле: что должно означать «ничтожество в тиши вкушающим благое»? Как можно «вкушать благое»? И должно ли это означать, что, «вкусив благого», ничтожество изменится в лучшую сторону? Или «видеть… клонящуюся мощь пред роком величаво»? Как можно клониться, т.е. унижаться «величаво»? Вся эта невнятица – следствие произвольного сочетания слов, пренебрежения к оригинальному тексту и законам русского языка. В целом, перевод Николая Гербеля бесконечно далек от мощи и ясности оригинала.
Однако после публикации в 1914 году сонетов Шекспира в переводе Модеста Чайковского, брата великого композитора, стало понятно, что переводы Гербеля - отнюдь не худший вариант. Перевод Чайковского косноязычен, а последнее двустишие звучит откровенно пошло:
К сожалению, ни перевод Николая Гербеля, ни перевод Модеста Чайковского ни в малейшей степени не отразили художественное богатство оригинала. Читателя, который познакомится с сонетом по этим переводам, едва ли можно убедить в гениальности Шекспира.
И вот в 1948 году сонеты Шекспира были опубликованы в переводе С.Я. Маршака, и это стало событием в истории русской литературы. В переводе Маршака русские читатели впервые увидели в Шекспире гениального поэта. Они оценили красоту и благородство слога, выразительную конкретность и обаяние поэтических образов, афористическую ясность мысли:
