Литературная мастерская полностью

Современному читателю биография, не содержащая концепции, просто неинтересна. Плохо, если факты биографии подверстываются автором под уже готовую схему и, как в прокрустово ложе, втискиваются насильно в жесткую и не подходящую для материала форму. Хорошо, если концепция органично вытекает из событий биографии и жизненных предпочтений героя, давая осмысление каждому следующему эпизоду.

Биограф может смотреть на своего героя с самых разных сторон. Вот несколько популярных подходов:

герой как частный человек;

герой как творец;

герой как профессионал;

герой как человек своей эпохи;

герой как явление;

герой как психологический тип.

Частным человеком, например, предстает перед нами Чехов в биографии Дональда Рейфилда «Жизнь Антона Чехова»11: автор сам говорит, что «позволил себе сосредоточиться на его взаимоотношениях с семьей и друзьями». Этот подход вызвал справедливые нарекания Самуила Лурье, который в рецензии на книгу Рейфилда, опубликованной под псевдонимом С. Гедройц, заметил, что «человек, тем более писатель, не обязательно похож на свои взаимоотношения с другими».

Обилие биографий типа «герой как творец» или «герой как профессионал» заставило Аркадия Белинкова иронизировать над ними, называя их «очерками детства и творчества»: сначала рассказывается о детстве героя, родителях, событиях первых лет жизни — а потом только о творчестве. Сам Белинков в своей книге о Юрии Олеше «Сдача и гибель советского интеллигента»12 выбрал другой подход: Олеша его интересует не столько как единственный, ни на кого не похожий писатель, сколько как типичный советский интеллигент, сначала пытающийся противостоять эпохе, в которую не вписывается, а потом сдающийся.

Писатель был частицей своего времени, был рожден им, горячо любил его, был его учеником и наследником и вписал свою строчку в его историю. Он был постоянно меняющимся малым подобием и воспроизведением времени.

В «Некрополе» Владислава Ходасевича13 есть мемуарный очерк о возлюбленной Брюсова Нине Петровской под названием «Конец Ренаты» — и героиня предстает в нем не как частное лицо, не как писатель (в литературе она, строго говоря, ничего замечательного не сделала), а как воплощение Серебряного века, типичное для него явление.

Нина Петровская (и не она одна) из символизма восприняла только его декадентство. Жизнь свою она сразу захотела сыграть — и в этом, по существу ложном, задании осталась правдивою, честною до конца. Она была истинной жертвою декадентства.

Биограф может поставить перед собой задачу разоблачить устоявшиеся мифы, созданные самим героем и его современниками, как это сделал Юрий Карабчиевский в «Воскресении Маяковского»14.

Любил ли он смотреть, как умирают дети? Он не мог смотреть, как умирают мухи на липкой бумаге, ему делалось дурно.

Автор может подать героя «как стилевой феномен» — так сделала для «Ленты» Вероника Гудкова в эссе о Довлатове «Выпив чертову норму стаканов»15.

Автор может рассматривать героя в неразрывном единстве его человеческой и творческой индивидуальности, как сделал Корней Чуковский в своих литературных портретах (например, в книге «Александр Блок как человек и поэт»16).

Какой взгляд на героя вам сейчас ближе всего? Почему?

Подготовительный этап: личное отношение к герою

Денис Драгунский в небольшом эссе «Гений и восторги» заметил:

Занятно наблюдать, как великий писатель (о прочих художниках не знаю) превращается в глазах его поклонников из великого писателя, то есть из человека, одаренного огромным талантом, но человека во всей полноте его реальной жизни, биографии, поступков и их причин и т. д. и т. п., — превращается в некий безразмерный алмаз.