Сего афричонка в науку
Взяв, всем россиянам носы
Утер, и наставил – от внука
От негрского – свет на Руси.
Первый ведущий :
«Черного не перекрасить в белого – неисправим!» – писала Марина Цветаева о Ганнибаловом правнуке – русском поэте. Для нее эта связь значила гораздо больше, нежели для кого-либо другого.
Второй ведущий :
Няня водила Марину гулять на Тверской бульвар, и памятник А. Пушкину, тот, что на Тверском, был конечным пунктом их прогулочного маршрута. В этом тоже можно увидеть предопределение судьбы Марины. У нее была маленькая фарфоровая куколка, и вот эту куколку она любила приставлять к подножию памятника и мысленно отсчитывать, сколько таких куколок уместится в нем. Получалось так много, что Марина каждый раз сбивалась со счета.
Первый ведущий :
Таким образом, памятник А. Пушкину стал первой встречей М. Цветаевой с черным и белым: такой черный! Такая белая! И так как черный был явным гигантом, а белая – комической фигуркой, и так как непременно нужно было выбрать, она тогда же и навсегда выбрала черного, а не белого, черное, а не белое: черную душу, черную долю, черную жизнь.
Седьмой чтец
Как нежный шут о злом своем уродстве,
Я повествую о своем сиротстве…
За князем – род, за серафимом – сонм,
За каждым – тысячи таких, как он,
Чтоб, пошатнувшись, – на живую стену
Упал и знал, что – тысячи на смену!
Солдат – полком, бес – легионом горд,
За вором – сброд, а за шутом – все горб.
Так, наконец, устала я держаться
Сознаньем: перст и назначеньем: драться,
Под свист глупца и мещанина смех —
Одна из всех – за всех – противу всех! —
Стою и шлю, закаменев от взлету,
Сей громкий зов в небесные пустоты.
Второй ведущий :
Раз и навсегда выбрав черного, а не белого, М. Цветаева готова была защищать его – себя – поэта от всех: от толпы, от времени, яростней же всего, непримиримей всего – от тех, кого М. Цветаева пренебрежительно именовала «пушкиньянцами», кто пушкинское «чувство моря, о гранит бьющегося» пытался подменить пресловутым чувством меры.
Первый ведущий :
М. Цветаева со всей ее бескомпромиссностью, безудержностью, страстностью, «невписанностью в окоем» восставала против всех лицемеров тогда и теперь. Против тех, кто пушкинской классической простотой пытался ограничить творческую свободу новых поэтов, кто живого, противоречивого, непредсказуемого Пушкина умудрялся превратить в «непреодолимую зевоту» хрестоматий, в наставника, в «классную даму».
Восьмой чтец
