…Здесь нет красноречия, здесь одна поэзия; никакого наружного блеска, все просто, все прилично, все исполнено внутреннего блеска, который раскрывается не вдруг; все лаконизм, каким всегда бывает чистая поэзия. Слов немного, но они так точны, что обозначают все. В каждом слове бездна пространства; каждое слово необъятно, как поэт…».
Первый чтец
Все было мудро предназначено
Судьбой – и сказки, и былины.
Его сама Россия нянчила
Руками крепостной Арины.
В светелке теплота перинная,
Свеча устало догорала,
И песня русская старинная
Его, младенца, пеленала…
Второй чтец
А кто он ей?
Не сын, не внук —
Дитя господское. И все же
Арина чуяла: барчук
Ее был на свете всех дороже.
Все ребятишки хороши,
Дай бог им крепкого здоровья!
Во всех не чаяла души.
Но этот был ее любовью.
И не к нему ли
Всяку ночь
Арина шла со сказкой сладкой? —
Весьма до сказок был охоч
Ее питомец ненаглядный.
Что сказки? —
Вымысел один.
Скорее, детям для острастки.
Но малолетний господин
В них видел более чем сказки.
А зорко око, чуткий слух
Не зря даны ему природой —
Он понимал:
Там русский дух!
Там Русью пахнет! И свободой.
Хоть до свободы путь далек,
Но сказки правду говорили.
И добру молодцу намек
Уже звучал в устах Арины.
Сама не ведая о том,
Она урок ему давала.
Простым крестьянским языком
Саму Россию диктовала!
Любовью сердца своего
Купель бессмертную согрела,
И душу певчую его
Оберегала, как умела.
Могла бы век ему служить
Когда б судьба не разделила…
Ведь в целом мире, может быть,
Она одна его любила.
Найдет ли счастие – как знать? —
Кудрявый мальчик со свирелью?
А ей теперь
В веках стоять
Над этой светлой колыбелью.
Третий чтец
Смуглый отрок бродил по аллеям,
У озерных грустил берегов,
И столетие мы лелеем
Еле слышный шелест шагов.
Иглы сосен густо и колко
Устилают низкие пни…
Здесь лежала его треуголка
И растрепанный том Парни.
Ведущий
«Это было похоже на болезнь; он мучился, ловил слова, приходили рифмы. Потом он читал и поражался: слова были не те. Он зачеркивал слово за словом. Рифмы оставались. Он начинал привыкать к тому, что слова не те и что их слишком много; как бы то ни было, это были стихи, может быть, ложные. Он не мог не писать, но потом в отчаянии рвал. Стихи иногда ему снились по ночам, утром он их забывал. … Он ничего никому не читал. Казалось, ему тяжело было сознаться в стихах, как в преступлении.
… У него было теперь любимое место в лицее: там он прятался от Пилецкого, туда внезапно скрывался. Это была галерея, соединявшая лицей с фрейлинским флигелем: арка висела над дорогою. В галерее, наконец, устроили библиотеку, и там выдавались им книги… Особенно он полюбил книги философические и сборники изречений: краткие истины, иногда до странности очевидные, стоили стихов».
Первый чтец
