Как часто, пестрою толпою окружен,
Когда передо мной, как будто бы сквозь сон,
При шуме музыки и пляски,
При диком шепоте затверженных речей,
Мелькают образы бездушные людей,
Приличьем стянутые маски,
Когда касаются холодных рук моих
С небрежной смелостью красавиц городских
Давно бестрепетные руки, —
Наружно погружаясь в их блеск и суету,
Ласкаю я в душе старинную мечту,
Погибших лет святые звуки.
И если как-нибудь на миг удастся мне
Забыться, – памятью к недавней старине
Лечу я вольной, вольной птицей;
И вижу я себя ребенком, и кругом
Родные все места: высокий барский дом
И сад с разрушенной теплицей;
Зеленой сетью трав подернут спящий пруд,
А за прудом село дымится – и встают
Вдали туманы над полями.
В аллею темную вхожу я; сквозь кусты
Глядит вечерний луч, и желтые листы
Шумят под робкими шагами.
И странная тоска теснит уж грудь мою:
Я думаю о ней, я плачу и люблю,
Люблю мечты моей созданье
С глазами, полными лазурного огня,
С улыбкой розовой, как молодого дня
За рощей первое сиянье.
Так царства дивного всесильный господин —
Я долгие часы просиживал один,
И память их жива поныне
Под бурей тягостных волнений и страстей,
Как светлый островок безвредно средь морей
Цветет на влажной их пустыне.
Когда ж, опомнившись, обман я узнаю
И шум толпы людской спугнет мечту мою,
На праздник незваную гостью,
О, как мне хочется смутить веселость их
И дерзко бросить им в глаза железный стих,
Облитый горечью и злостью!
Третий ведущий :
Нельзя сказать, что жизнь Лермонтова, если смотреть на нее со стороны, была полна невзгод. Он, конечно, рано осиротел, но детство его прошло под крылом беззаветно любящей и богатой бабушки. Многочисленная просвещенная родня, блестящее общество, полная материальная обеспеченность. Благородный Университетский пансион, Московский Университет, школа гвардейских юнкеров, лейб-гвардии гусарский полк, юнкерские кутежи, великосветские балы, ослепительно красивые, утонченные женщины, благородные, умные друзья – во всех перечисленных атрибутах светской жизни юный поэт не испытывал недостатка. Лермонтов не голодал в молодости, как Некрасов, не ссылался на каторгу, как Достоевский, не был разжалован в солдаты, как Полежаев, не жил в вынужденной эмиграции, как Герцен, не чах от туберкулеза, как Белинский. Но он с ранних лет ощущал внутренний конфликт с окружающей средой, он с его характером, душой и талантом не вписывался ни в школу юнкеров; ни в светские балы с их дежурными разговорами, задыхаясь в мире чопорных людей с выцветшими глазами, в бесконечном светском Маскараде.
Четвертый ведущий :
«Он обогнал самого себя на 100 лет», – писала Ахматова. Осознание своего полного одиночества рождало грустные и горькие строки:
