С Николаем Степановичем Гумилевым я провел целый вечер в его кабинете. Как сейчас вижу эту лампу на письменном столе под стеклянным абажуром. Разумник Васильевич был прав, я нужен был Гумилеву для того, чтобы узнать значение числа «двенадцать» в Ветхом Завете. Гумилев объяснил мне, что когда он сможет выяснить значение определенного числа, то многие понятия, так как они живут в связи с этим определенным числом, станут яснее. Например «двенадцать» — связано с двенадцатью коленами Израиля[553]. Ему бы хотелось послушать, как звучит на древнееврейском языке, в оригинале, место, где говорится о двенадцати коленах Израиля. Я высказал мнение, что «двенадцать», может быть, двенадцать месяцев, связанных, вероятно, с двенадцатью знаками Зодиака. «Ах, это — астрономия, а мне нужна звуковая связь!» Гумилев ожидал, что в языке Библии будет какая-то очевидная связь числа со смыслом, какая мерещится ему в русском языке. Над этим нужно, по его мнению, систематически работать. Кроме того, ему необходимо составить словарь рифм. Поэтам не хватает словаря рифм. Ведь есть слова, которые не рифмуются — «слова-одиночки». Например, «солнце». Так вот, Игорь Северянин выдумал губернию под названием — Олонецкая губерния[554], а житель ее олонец, и родительный падеж от слова «олонец» — олонца. Вот и есть рифма для «солнца» — «олонца»[555]. Я вспомнил брюсовскую рифму для «истины» — «пристани».
Гумилеву, хоть он и знал ее, эта рифма не нравилась: «Это скорее ассонанс». Не нужно забывать, что Маяковский в это время был уже в полном расцвете своей славы. Да и вообще, рифма в русской поэзии проделала революцию еще более крутую, чем политическая революция в России. Я подумал, связав, может быть, без всяких оснований поведение Гумилева с его поэтической политикой, что Николай Степанович непременно хочет реставрировать дореволюционное искусство рифмовать. «Все это требует много работы, много времени. Один только словарь рифм потребует колоссальной работы», — сказал Гумилев. Он задумал создать особый комитет для этой цели и пригласить специалистов, настоящих, хороших знатоков русского языка: «Я льщу себя надеждой, что и я не считаюсь последним среди знатоков русского языка. Но мне бы хотелось, чтобы и Анатолий Федорович Кони и Евгений Иванович Замятин согласились бы принять участие в этом комитете. Когда состоится первое учредительное собрание, я очень прошу и вас присутствовать на нем и высказать свое мнение». Забегая вперед, скажу, что это комическое предприятие кончилось ничем. Гумилев трагически погиб. Но благодаря этому знакомству Николай Степанович стал для меня не просто поэтом с именем, не просто офицером — а живым человеком, со своими очень своеобразными странностями, со своей поистине безумной храбростью, заставлявшей его очертя голову бросаться в опасность[556].
