Во главе русского отдела издательства Горький намеревался поставить Анатолия Федоровича Кони, первоклассного знатока русской литературы, человека с необыкновенно тонким пониманием стиля прозы. В это время Кони уже был маститым членом Академии изящной словесности, однако свой жизненный путь он начал как юрист и на этом поприще прославился. Кони был прокурором, потом обер-прокурором[531]. Его тексты обвинительных речей и дух, которым они проникнуты, был поистине духом новых судебных законов и уставов, где прокурор выступает не только как обвинитель, но и одновременно как защитник обвиняемого. Это очень соответствовало стилю жизни и мысли Анатолия Федоровича. Кони заботился о чистоте русского языка, объясняя, как важно в языке, особенно созданном самим народом, сохранять порядок слов. От него самого я слышал его любимый пример: «Скажите — кровь с молоком — и сразу — красавица — кровь с молоком. А переставьте слово — молоко с кровью — отвратительное что-то. Не о живом думаешь, а об испорченном молоке. А ведь этого многие писатели не понимают. Так переставляют слова, что вместо красоты — одно безобразие!» До революции Анатолий Федорович Кони был сановником на высоком положении и стал одним из немногих, который не отрекся от большевистской революционной России. Конечно, злословили, как и о других достойных людях: «Примазывается, приспосабливается». А мне кажется, что Анатолия Федоровича Кони можно подвести под ту же категорию людей, как Андрей Белый. Конечно, важен и политический строй. Кони всю жизнь был в оппозиции, будь то монархия или большевизм. Кони продолжал лелеять, беречь и развивать русский язык, а против этого, конечно, никто ничего не имел. Как и Шаляпин, Анатолий Федорович был обеспечен особыми привилегиями: лошадью, кормом для нее, экипажем и даже извозчиком[532]. Не ходить же пешком старому человеку! Встречались мы с Анатолием Федоровичем довольно часто. Я открыл, что Кони, этот гуманист, любитель языка и словесности, был в то же время очень острым и строгим критиком русского народа. Как-то одно из наших заседаний происходило в кабинете бывшего директора коммерческого банка около Александрийского театра. С прекрасных, дорогих кресел с удобными спинками и сиденьями, стоявших вокруг стола, кто-то позаботился срезать кожу на обувь. Анатолий Федорович тогда заметил: «Французы говорят — La propriété c’est le vol (Proudhon), а они говорят — Le vol c’est la propriété»[533]. Мне было совсем не ясно, кто «они»? Думал ли он, что большевики срезают кожу с кресел? А Анатолий Федорович разошелся и продолжал: «Вот посмотрите на все их поговорки — „Не обманешь — не продашь“, „Моя хата с краю — ничего не знаю“, — безответственность, воровство, дикость». Кого же имел в виду Кони, кто же эти — «они»? Я спросил одного из знакомых Кони, как это объяснить? Ответ был: «А вы не знаете? Анатолий Федорович — иностранец. Может быть, вы думаете, что Кони — это множественное число от слова „конь“? Ничего подобного. Это название небольшого итальянского городка. Отец Анатолия Федоровича, приехав из Италии, поселился в России и женился на русской балерине Мариинского театра[534]. И вот Кони стал русским. Но, очевидно, революция настолько оттолкнула его от народа, что у него только и остался один язык». Сколько раз впоследствии я наблюдал, как язык заменял людям страну, родину. Белый задыхался без языка, Горький тоже. Но Алексей Максимович умел окружать себя звуками русской речи, где бы он ни был. Анатолий Федорович Кони примирился с тем, что должен был служить русскому языку до конца, но служить русскому народу он, по-видимому, никогда не хотел и не мог. Довольно интересное явление! Я был дружен со многими людьми разных национальностей, народов и культур, но ничего подобного не встречал никогда, ни во Франции, где язык играет очень важную роль, ни в Германии. Культ языка встречался среди народов политически не свободных, борющихся за свою независимость, за освобождение. Например, валлийцы, ирландцы и даже шотландцы стараются искусственно воскресить свой почти забытый язык. В XIX веке существовал целый ряд таких народов. Иногда я спрашиваю себя, может ли существовать такой человек, который владеет пером и является не патриотом своего отечества, не патриотом своего народа, а патриотом языка; патриотизм которого сжался до одной любви к своему языку, до любви к слову, и который оставался бы при этом цельной личностью? Анатолий Федорович Кони был таким человеком. Был Кони небольшого роста, с окладистой бородой, ходил с палочкой, сильно прихрамывая. Он ездил читать доклады о чистоте русского языка красноармейцам и матросам, которые жили в казармах. Это ставило его в несколько неловкое положение при встречах со старыми его коллегами. Однажды, поздней осенью, возвращаясь вместе с Кони с открытого заседания, мы свернули с Надеждинской на Невский. Почему-то извозчик его не ждал на этот раз. Он шел пешком, шаркая ногами. «Вам, наверное, тоскливо с таким стариком идти? — сказал он вдруг. — Погодите, не говорите, не могу — у меня сердце замирает». Он присел на ступеньки парадного входа в дом на Невском. «Вот смотрите, ведь, может быть, я уже не поднимусь с этих ступенек». Очевидно, у него начинался сердечный приступ. Он покачал головой и, помолчав, добавил: «Вы будете свидетелем того, как моя жизнь оборвется…» Но он не умер. Он еще довольно долго прожил и написал, как я впоследствии узнал от Исайи Берлина, еще два больших тома своей серии «На жизненном пути»[535]. Я их не читал, но знаю, что в разговорах Анатолий Федорович упоминал множество людей и всегда находил для каждого необычайно точные слова, напоминавшие мне иногда старинные силуэты, которые в XVIII веке француз Silhouette вырезал из черной бумаги — не совсем живые люди, но резко очерченные, сохраняющие своеобразие личности[536]. Общество любителей русской словесности, основанное Кони, звучит старомодно[537], но Анатолий Федорович оживил его для меня, и я люблю слово «словесность» именно потому, что Кони любил русскую словесность.
